Маргарет Уэйс - Кузница души

— Как ты можешь… Нет, я этого не сделаю! — Он принялся возиться с пологом, отчаянно пытаясь выбраться наружу.

Кит бросилась к нему, вонзила ногти в его руку. Ее лицо оказалось совсем близко от его, так близко, что он чувствовал ее горячее дыхание на своей щеке.

— Я бы ожидала такого ответа от Стурма или Таниса. Но не от тебя! Ты же не дурак, Карамон. Подумай над тем, что я сказала!

Карамон яростно затряс головой. Его тошнило, как тогда, когда он увидел мертвое тело. Он все еще пытался выбраться из шатра, но был так потрясен и ослеплен, что не мог найти выход.

Китиара молча смотрела на него, держа руки на бедрах. Потом она вздохнула.

— Прекрати! — раздраженно приказала она. — Хватит тут руками размахивать! Ты мне весь шатер снесешь. Успокойся, слышишь? Я не всерьез говорила. Все это было шуткой. Я бы не позволила им повесить Рейстлина.

— По–твоему, это шутка? — Карамон утер пот со лба. — Мне не смешно. Ты расскажешь им правду?

— И что хорошего из этого выйдет? — резко спросила Кит и с внезапной вспышкой гнева добавила: — Ты хочешь увидеть, как меня повесят? Так, что ли?

Карамон жалко молчал.

— Я не убивала ее, — холодно сказала Кит.

— Твой нож…

— Кто–то украл его в суматохе в храме. Стянул прямо с моего пояса. Я бы сказала тебе, если б ты меня спросил, а не принялся сразу обвинять. Это правда. Так все случилось, но, как ты думаешь, поверит ли мне кто–нибудь?

Нет, Карамон был уверен, что ей никто не поверит.

— Пойдем, — позвала Кит. — Разбудим Таниса. Он скажет, что делать.

Она зашнуровала свой кожаный жилет. Ее меч лежал на полу рядом с одеялом. Схватив его, она затянула ремень на поясе.

— И ни слова о моей маленькой шутке полуэльфу, — шепнула она Карамону, легонько похлопав его по руке. — Он не поймет.

Карамон кивнул, не в силах говорить. Он не расскажет никому и никогда. Это слишком ужасно, слишком стыдно. Возможно, это была шутка, излюбленный военный черный юмор. Но Карамон так не думал. Он все еще мог слышать ее слова, чувствовать ярость и напряжение, звучавшее в них. Он все еще видел странный огонек в ее глазах. Он отодвинулся от нее. Ее прикосновение заставляло его ежиться.

Китиара погладила его по руке, как послушного малыша, съевшего всю свою кашу. Пройдя мимо него, она вышла из шатра и направилась к шатру Таниса, громко зовя его по имени.

Карамон шел к палатке, чтобы разбудить Флинта, когда услышал пронзительный голос, эхо которого отдавалось по всей площади:

— Начинается сожжение! Приходите и смотрите! Жгут колдуна!

18

Рейстлин проснулся, ощутив опасность, которая молнией расколола его сон, вырвала его из смутных и тревожных сновидений. Он не двигался, дрожа под тонким одеялом, до тех пор, пока не проснулся полностью и пока не смог определить, откуда исходит опасность.

Он учуял дым чадящих факелов, услышал голоса снаружи тюрьмы и замер, со страхом прислушиваясь к ним.

— А я вам говорю, — повторял стражник, — что суд над волшебником будет завтра. То есть уже сегодня. Тогда вам будет позволено сказать свое слово перед шерифом.

— В этом деле шериф нам не указ! — отвечал глубокий голос. — Колдун убил мою жену, нашу жрицу! Он сгорит сегодня ночью, как должны сгореть все колдуны за их мерзкие деяния! Отойди в сторону, тюремщик. Вас только двое, а нас больше тридцати. Мы не хотим, чтобы пострадали невинные люди.

В примыкающих камерах оживленно болтали кендеры, придвигая скамейки к окошкам, чтобы лучше видеть, при этом непрестанно оплакивая свою несчастную долю: они были заперты в тюрьме и, таким образом, неизбежно пропускали поджаривание волшебника. Тут кто–то из них предложил еще раз взломать замок. К сожалению, после инцидента с ключами, стражники заперли каждую дверь на висячий замок и на цепь, что существенно увеличило сложность задачи. Кендеры, не унывая, принялись за работу.

— Ранкин! Сбегай за капитаном, — приказал тюремщик.

Послышались звуки борьбы, рев, ругательства и, наконец, крик боли.

— Вот ключи, — произнес тот же низкий глубокий голос. — Вы двое, заходите внутрь и тащите его сюда.

— А как же капитан стражи и шериф? — спросил кто–то. — Разве они не попытаются вмешаться?

— Наши братья позаботились о них. Они не помешают нам этой ночью. Идите за колдуном.

Рейстлин вскочил, пытаясь успокоиться и подумать, что делать. Ему на ум пришли несколько его заклинаний, но тюремщик отобрал у него мешочки с нужными компонентами. К тому же он сомневался, что у него достанет силы и мастерства применить магию сейчас, когда его одолевают усталость и страх.

«И что хорошего они бы мне дали? — с горечью думал он. — Я не смог бы усыпить тридцать человек одновременно. Возможно, мне бы удалось наложить заклятье на дверь камеры, которое удержало бы ее запертой, но я бы не смог долго его поддерживать. У меня нет другого оружия. Я беспомощен! Я полностью в их руках!»

Появились двое жрецов в голубых одеяниях. Они высоко поднимали факелы и вглядывались в одну камеру за другой. Рейстлин боролся с диким, отчаянным желанием забиться в темный угол. Он представил себе, как они находят и с позором вытаскивают на свет его, упирающегося и кричащего от ужаса. Он усилием воли заставил себя стоять и спокойно ждать, пока они дойдут до него. Достоинство и гордость были всем, что у него осталось. Он должен сохранять их до самого конца.

Наконец он с отчаянной надеждой подумал о Карамоне, но тут же отбросил эту надежду как невозможную. Ярмарки были слишком далеко от тюрьмы. Карамон никак не мог узнать о том, что происходит здесь. Он не собирался возвращаться до утра, когда будет уже поздно.

Один из жрецов остановился напротив камеры Рейстлина.

— Вот он! Сюда!

Рейстлин судорожно сжал руки, чтобы не было видно, как они дрожали. Он встретил их с вызовом, скрывая страх под маской холодного презрения.

У жрецов были ключи от камеры; тюремщик без особого сопротивления отдал их. Пропустив мимо ушей просьбы и жалобные вопли кендеров, у которых были трудности с висячими замками, жрецы отперли дверь в рейстлинову камеру. Они схватили его и связали ему руки веревкой.

— Больше тебе не околдовать нас своими мерзкими чарами, — сказал один жрец.

— Вы не магии моей боитесь, — гордо сообщил им Рейстлин, втайне радуясь, что голос не предал его и не сорвался, — а слов. Поэтому вы хотите убить меня до того, как я заговорю на суде. Вы знаете, что если мне дадут слово, то я разоблачу вас как воров и шарлатанов, которыми вы и являетесь.

Первый жрец наотмашь ударил Рейстлина по лицу. Он зашатался от удара, который стоил ему зуба и рассеченной губы. Его рот наполнился кровью. На миг у него в глазах потемнело и он перестал видеть жрецов и полутемное помещение.