Михаил Чулков - Пересмешник, или Славенские сказки

В некоторый день, при восхождении солнечном, объявлено государю, что к берегам Хотыня прибыли два корабля, на коих начальствуют две женщины. Кидал и Алим взялися учинить им встречу и, уведомясь о роде их и надобности быть в Хотыне, уведомить Олана.

Сей случай совершенно доказывает произволение богов, милующих Олана и ниспосылающих ему за претерпение всякое удовольствие, какое только смертный во время жизни его вкусить может. Кого ж Кидал и Алим увидели? Плакету и Асклиаду.

— Милосердые боги! — возопили они все вообще и бросились совокупно все друг ко другу в объятия, будучи уже Плакета и Асклиада обо всем происшедшем в Хотыне известными. И хотя в таком только случае гордость девице в рассуждении Кидала приличествовала, но крайняя к нему благодарность преодолела в ней установленные на таковые случаи обхождением обряды.

По миновении первых сих восхищений и по уведомлении друг друга, сколько краткость времени дозволила, спешили они к Олану, яко к общему их отцу, который до сего времени ни о сыне, ни о дочери известен не был. Представ пред него, стали они все на колени, чем нечаянно привели в незапное смущение чувствительного государя, сидящего вместе с самозванцем Датиноем.

— В докончание высоких милостей, ниспосылаемых тебе ныне от всещедрых богов, — говорил так Алим, стоящий на коленях, — ниспосылают тебе во мне сына, а в ней, — указывая на Плакету, — дочь. Сия есть моя супруга, — говоря об Асклиаде. — А Кидал желает быть усыновлен совокуплением с ним дочери твоей Плакеты.

Олан, подняв к небу взор и длани, возносил в жертву милостивым богам молитвы и фимиам горящего сердца его благодарностию.

Мнимый Датиной стоял неподвижен; злобный образ его покрылся синеватою бледностию, кровожаждущие глаза, устремяся на Асклиаду, остенели, зверская страсть его подвигла ядовитое сердце, зараженная желчь в нем охладела, и паки устремил желание к достижению или погублению невинной жертвы.

Олан принял их всех в свои объятия, что должно было учинить и брату его Датиною, к которому как скоро, следуя за другими, подошла Асклиада, то, вскричав от ужаса неизъясненным голосом, лишилась всех чувств и упала мертвою в руки предстоящих.

Таковое приключение произвело во всех предстоящих неизреченное смятение; все видели ее лишенною чувств, но причины тому никто, кроме Аскалона, не понимал. Старались подать ей помощь, но ничто не успевало; однако кабалист взялся привести ее в чувство, что по миновании некоторого времени и исполнил. И так сие первое открытие родства присутствием злобного Аскалона и под образом добродетельного и убиенного в темнице Датиноя попрепятствовало было ко излиянию всех чувств сердец соединенных.

По получении Асклиадою чувств Алим, желая быть о таком удивительном приключении известен, спросил о том у оной, на что ответствовала Асклиада следующее:

— Возлюбленный мой супруг, известно тебе, коликое гонение претерпела я от моего рока, сколько бед и напастей приключила мне, соперничествуя, волшебница, сколько чувствовала и преодолела я гонений и неблаговоления раздраженных богов: раз была убиенна, о котором ты известен, а другой- о котором ты еще и сведения не имеешь. Я сердечно желаю, чтоб мнением моим ошиблась и чтобы узревшие глаза мои меня обманули, но сердце и живейшее чувствие оного представили мне вместо дяди твоего Датиноя — изверга Аскалона. Ехидный его образ сколь, впрочем, ни изменился, но черты лица его, изображающие ядовитость сердца его и злые намерения, достоверно его обнаружили, и всей той радости, какую я чувствовать должна при свидании с тобою, меня лишили и вместо восхищения, довлеющего в сем случае, исполнили меня ужаса и отчаяния.

Выслушав сие, Алим почувствовал в себе то ж самое движение сердца своего, какое ощущала и его супруга; но не имев к тому ни малейшего предусмотрения, долженствовал остаться в неведении и, не видав и не зная от рождения своего дядя Датиноя, предприял от знающих уведомиться, что и учинил без дальнего труда: ибо первосвященник, кабалист и все бояре на вопрос его уведомили, что они великое различие полагают между Датиноем и видимою ими особою. А сего-то ради и предприял Алим от самой той особы изустно и достоверно уведомиться обо всем том, что благоденствию княжеского дома наносило препону и замешательство. Но милующие уже их боги предупредили Алимово намерение.

Того же дня, по зашествии солнечном, присланный от самозванца Датиноя просил Алима навестить его в его обитании, представляя необходимую в том надобность.

Алим, нимало не медля, спешил просьбу его и свое желание исполнить. И как только вступил он в его покои, то и увидел, что радость, торжество и благоденствие, которыми преисполнен был в то время весь город Хотынь, места сего не касались и чувствия восхищения обитанию сему коснуться не смели, а вместо того водворены были ужас, отчаяние и стенание сердечное. Стены внутри покоев закрыты были черными завесами, и никакого украшения во оных не находилось; в переднем углу стояла софа, покрытая белым покрывалом, пред нею стол с черною паволокою, на котором стоял домашний кумир Чернобогов, пред которым лежал череп головы человеческой и несколько мучительных адских орудий, и горела истомленно одна только свеча.

Датиной, или лучше Аскалон, при входе Алима сидел на софе, облокотясь рукою на стол, и был в неизреченном ужасе; лицо его покрыто было бледностию, и члены все трепетали, так что истукан Чернобогов находился от того в движении. Осиплым, страшным и прерывающимся голосом просил Аскалон Алима сесть подле себя на софу, что Алим тотчас и учинил, смотря со удивлением на все ему представившееся. Трепещущий от ужаса Аскалон начал говорить таким образом:

— Ты видишь пред собою беззаконника, пришедшего в раскаяние при последнем конце своей жизни. Я не Датиной, которого образ представляю, но есмь его убийца, известный тебе Аскалон.

При сем слове Алим ужаснулся; но в трепет приведен был большим и страшнейшим сего приключением. В то ж время восколебался весь покой, софа и стол потряслись, и произнес страшный голос, подобен грому или реву огнедышущих гор, сии слова протяженно:

— ВРЕ-МЯ, АС-КА-ЛОН!

И доколе Алим находился у Аскалона, то чрез каждую минуту делалось такое потрясение здания и произнесение страшного такового приговора. В ужасном трепете, раскаивающийся, но поздно, Аскалон продолжал дрожащим и охриплым голосом:

— Жизнь мою препроводил я, не повинуяся никакому закону, не признавал всемогущего Существа и подвергал все случаю, не имел ближнего и желал всякому зла, был много раз убийцею неповинных, в том числе дважды и твоей супруги, пожелал убить отца моего и дал дияволу кровью моею рукописание и клятву злодействовать всему роду человеческому, не храня и самых священных обрядов и не щадя своих родственников. Пребывание мое на сем свете по произволению диавола уже окончивается, и сей страшный глас, слышанный тобою, зовет меня из света во ад на определенные мне жесточайшие мучения.