Мария Теплинская - Короткая ночь

И вдруг разнесся над площадью чей-то зычный голос:

— Держитесь, браты-ы!

И с другого конца площади рванул к ним здоровенный молодой хохол, а за ним ринулся другой, с виду похлипче и поменьше ростом. Словно два ястреба, накинулись они на уцелевших гайдуков. Леся, почуяв, что белобрысый в замешательстве ослабил хватку, отчаянно рванулась из его рук и уже в следующую секунду скрылась за дверями лавки Соломона. Гайдук погнался было за ней, но тут молодой хохол настиг его самого и со всей силы пнул под зад. Гайдук, разумеется, в долгу не остался, да только с рослым детиной бороться — это не девчонке руки ломать! А незнакомец, хоть и не обладал Васиным мастерством, все же силой не уступал своему противнику, и вскоре оба они катались в уличной пыли, щедро награждая друг друга тумаками, в то время как второй хохол вместе с Васей домолачивали последнего — того самого, что вовремя шарахнулся от Васиной нагайки. Этой же нагайкой Василь теперь с наслаждением вытянул гайдука пониже спины. У него самого до сих пор жгло плечо: гайдуцкий удар рассек рубашку, почти до кости раскроил тело.

— На тебе и от меня! — и хохол отвесил несчастному хорошего тумака.

А тем временем из-за всех углов, из дверей и окон вновь стали выглядывать чепцы, пейсы, любопытные глаза.

— Ну, будет с него! — решил наконец Василь. — Вы откуда взялись-то, дядю? Кто ж вы будете?

Нежданный заступник не успел ответить; за него это сделал старый Юстин.

— Откуда ты тут, сват-избавитель?

— Откуда взялись — там уж нема, — отозвался хохол. Поспели, слава Богу! Олеся где?

— У Соломона в лавке, — шепнул Василь. — Хай пока там и сидит, после заберем.

— Нет, а кони-то как понесли! — порадовался дед. — Это я им подпруги подрезал. Эй, ты что там творишь, дурная голова? — ахнул он вдруг, увидев, как здоровенный хохол, навалясь на белобрысого, остервенело молотит его затылком оземь. — Убьешь ведь гада, а нам отвечать потом!

— Ничего, гайдуцкая башка твердая, — виновато пробасил детина, видя, что и в самом деле немного погорячился.

Белявый слабо застонал, завозил головой. Над ним, щеря белые зубы, наклонился Василь. Приподняв за соломенный чуб голову лежавшего, Вася грозно прошипел:

— Так слушай же меня, сучий потрох, и пану своему передай: нынче мы вас пожалели, но коли еще девчат наших тронете — пришибем, як псов бешеных! Ясно?

Гайдук беспомощно задергал головой, соглашаясь. Василь поднялся на ноги и, погрозив по пути нагайкой толстой Хаве, направился в сторону Соломоновой лавки. Хохол двинулся за ним следом, напоследок пнув от души лежавшего гайдука.

Меж тем бедный Соломон, еще не оправясь после потрясения, что-то сбивчиво объяснял старому Галичу.

— Сам не знаю, куда девалась, — расслышал Вася, подойдя ближе. — Она ж насквозь пробежала, на задний двор — только подол метнулся! А теперь на дворе нет и в лавке нет. И куда могла подеваться?

Старый длымчанин, отодвинув завеску в цветочках, выглянул на заднее крыльцо. Дворик был совсем крошечный, весь как на ладони, спрятаться просто негде. Слева и справа — стены, посреди — пусто, только сбоку две низенькие грядочки — чеснок, да бурак, да травка-пелетрунка. Ага, вон у тына какие-то кусты — смородина, что ли? Да только уж больно она чахлая, та смородина, кошка под нею не ухоронится, а не то что человек. Леська, правда, могла перемахнуть через тын и уйти задворками. А впрочем, нет, не могла: гуси, куры, собаки и дети повсюду поднимут гвалт.

И все же в этом тесном дворике б ы л о одно место, где она могла спрятаться. Белобрысый гайдук ни в жисть бы не догадался, но хитроумному деду это ничего не стоило.

Черное крыльцо Соломоновой лавки было немного приподнято над землей; вниз, во двор вели три ступеньки. А вдоль стены дома, на уровне верхней из них, на высоте примерно аршина о земли тянулась узенькая приступочка — всего-то вершка три шириной. И вот на этой приступочке, совершенно скрытая распахнувшейся дверью, стояла Леся. Только худенькой девушке с ее маленькими ножками было возможно там устоять, да и то едва-едва, на цыпочках.

— Вот ты где! Ну слазь, что ли? — поманил ее дед.

— Боюсь… — прошептала Леся. Одна ее рука намертво вцепилась в краешек двери, другая беспомощно скребла по стене.

— Да слезай! Говорю тебе — нет их. Побили, разогнали…

Леся отчаянно затрясла головой:

— Упаду…

— Да что ты! — изумился дед. — Тут ведь низко совсем.

— Убьюсь… — твердила она свое.

— А ну-ка, диду, — раздался позади него густой мужской голос.

Незнакомый молодой хохол, тот, что помогал им биться с панскими гайдуками, легонько отодвинул Юстина плечом, потом обеими руками взял Лесю за талию и осторожно поставил на землю. Девушка вдруг обхватила его обеими руками и судорожно забилась в рыданиях, содрогаясь всем телом, то всхлипывая, то заходясь руладами хохота — сухого, отрывистого, от которого повеяло жутью — так он был близок к безумию.

— Что-то не то с девкой, — растерялся незнакомец. — Боюсь, умом бы не тронулась.

— Да, натерпелась она за эти деньки, — протянул подошедший Василь, но тут старик сердито дернул его за рукав.

Хохол встряхнул девушку за плечи и отвесил ей пару легких пощечин. Она всхлипнула в последний раз и умолкла. Хлопец снова прижал ее к себе и погладил по волосам.

— Ишь, признала родную кровь, — заметил, выходя во двор следом за Васей, другой хохол. — Это ж Остап, Олеся, братец твой троюродный!

Она встрепенулась, услыхав знакомый голос.

— Дядька Ануфрий! — выдохнула она, не веря собственным глазам. Онуфрий уже почти позабыл ее характерный белорусский выговор, с каким она произносила его имя, слегка напирая на «а», «Ануфрий». Хоть этот говор и довольно часто звучал вокруг него, но все же слышать его из уст своей «родной кровиночки», по-украински чернобровой и кареглазой, было и странно, и отчего-то горько. Вот ведь кровь своя, а душа — чужая!

— Дядька Ануфрий! — повторила она, порывисто обнимая родича. — Откуда же вас Бог послал? А я-то все поминала вас, не чаяла, когда вновь и свидимся! Детки-то ваши как? Юлька?

— Юлька дома осталась. А вот Остап — ты разве не помнишь его?

— Нет, не припоминая, — ответила она, пристально рассматривая еще одного новоявленного родственника.

— Ну да! — подал голос дед, к которому вновь вернулось прежнее ехидство. — Нешто она бы т а к о г о проглядела?

Остап и вправду был хорош собой, хотя ничем и не напоминал тех стройных ясноглазых красавцев, к которым она привыкла. Правда, и Остап был строен и даже по-своему, по-хохляцки сухощав, однако же стоявший рядом Василь подле него выглядел цыпленком, хоть и были они почти одного роста. У Остапа был широкий и четкий разворот крутых плеч, твердо-рельефные полукружия могучей груди, проступающей сквозь вышитую рубаху, в раскрытом вороте которой клубился густой темный волос. А на мощных руках играли, перекатываясь, такие мускулы, что всякий недобрый человек поневоле попятится. Зато стан, затянутый пестрой дзягой (их же, длымской), был на удивление тонок для такой фигуры, и ноги тоже — длинные, сухие, поджарые, какие нередко встречаются у полесских хохлов.