Алексей Семенов - Листья полыни

Кавус не знал, басни ли это, свойственные деревьям, как было людям свойственно рассказывать друг другу страшные предания о гибели всего сущего, а детям — страшные сказки, потому что раньше редко шел по следу памяти и снов деревьев. Но он полагал, что ощущение такой угрозы появилось здесь недавно, потому что места, где земля иной раз сотрясалась и ходила ходуном, отворяя новые русла для рек, воздвигая горы и расчищая долины, лежали отсюда очень далеко. А причина сна или эхо сна, сквозь который по земле катилось черное облако, съедавшее ночь, когда дышат травы и цветы, облако пустоты, которой деревья и боялись, уже могли быть известны всему полудню и восходу, начиная от Вечной Степи, и дойти сюда. И чем дальше к полудню и закату, тем более видел Кавус свою правоту, потому что боязнь бездны становилась сильнее и некоторые деревья, особенно осины, начинали уже видеть то, что и было им нужно: черное облако, катящееся по земле.

Наконец раскисшие приречные земли остались позади, и четверо путников и лошадь вошли под своды могучих сосновых боров, окружавших подножие гор. Здесь стояли сегванские хутора, потому что море было уже неподалеку, но их было мало: сегваны лишь недавно стали переселяться сюда. Сольвенны обитали дальше на полночь, потому что не любили гор, и вновь Кавус должен был следить их путь по снам деревьев, к которым теперь добавились сны животных. Сосны, как представилось Зорко по рассказам Кавуса, встречали новую напасть так же стойко, как и сегваны. Должно быть, деревья и впрямь воспринимали думы людей, живущих вместе с ними, и понимали людей порой лучше, чем люди понимали друг друга. Еще бы, ведь времени для раздумий у деревьев было куда больше.

Когда однажды наутро облака наконец были разодраны и разбросаны ветром за края небоската, Зорко поднялся с черным псом на вершину лысого холма, у подошвы коего они ночевали, приютившись под корнями двух старых, но крепких еще сосен. В ясном и белесом уже небе с высоты, доселе Зорко в его времени невиданной, на него глянули снега исполинских вершин. Круча вздымалась за кручей, желтыми зубами скалились отвесные стены, карабкались вверх каменные осыпи. И ни единой дороги, по которой можно было бы пройти. Конечно, тропы там были, да и без троп идти было не впервой, но сколько же уйдет на это времени?

— Никто не ходит через эти перевалы поздней осенью, — заметил тихо подошедший сзади Кавус. Ловец снов, снова взявшийся за свое дело — которое, как понял Зорко, было вовсе не ремеслом, а искусством, — несмотря на ненастье, сырость и холод, выглядел будто бы обновленным человеком. Зорко никогда не видел халисунца в обличье старца, но тот, кто стоял теперь рядом с ним, был молод, и время не было властно над ним, как не было оно властно над Зорко, когда он шел от холста к холсту к волшебной розе по следу горячего ветра. Кавус смотрел на горы не с сомнением, а с радостью. Как Зорко смотрел на Светынь или Нок-Бран, так эти горы звали Кавуса, они были для него доступны и близки, потому что целиком помещались в его сердце.

Наскоро потрапезничали. Впереди был последний переход до начала горной дороги.

Жилья по дороге так и не встретилось; должно быть, до сегванов в этой глуши еще не долетело эхо от стука тысяч копыт по тучной земле Саккарема. Кавус, впрочем, уже не прислушивался ни к деревьям, ни к животным. Бесполезно было слушать птиц, потому что они летели на полдень, где не были целое лето.

— Это всего лишь отрог Самоцветных гор, — вещал Кавус, хотя и Зорко, и Брессах Ог Ферт знали, как устроен мир, и представляли, куда лежит их путь. — Там, к восходу, земля вздыбливает самые высокие свои постройки. И там, почти за облаками, располагаются самые богатые рудники. Я побывал там неоднократно с караванами. Я видел золотые жилы и пестрые яшмы, аметисты и яхонты, смарагды и алмазы. Я видел серебро и самородки. Я видел подземную страну камня, где вода строит колонны, соединяя зубцы, торчащие из пола, с теми, что растут из свода, ибо в этой воде тоже камень. Я видел студеные подземные озера, полные прозрачной воды. Но я видел и тех, кто работает там. Эти люди умирают, не видя луны и солнца, и мало кто выносит больше пяти зим, даже самые здоровые. Впрочем, там не бывает зимы.

— Некрас, заклинатель звуков, сейчас один из них, — вдруг произнес Брессах Ог Ферт.

Зорко не сразу понял, что же сказал колдун, а когда понял, остановился.

— Некрас? В Самоцветных горах? Почему ты молчал раньше, Брессах Ог Ферт? — молвил венн.

— Потому что мы все равно не можем ему помочь, — отозвался вельх. — Я и сейчас не считаю правильным, что ты остановился здесь, Зорко Зоревич. Я бы и сейчас не повел речь об этом, если бы почтенный Кавус не упомянул о рудниках. Не собираешься ли ты штурмовать рудники Самоцветных гор?

— Нет, не собираюсь, — ответил Зорко, снова набирая шаг. Вопреки бодрости Кавуса и всегдашнему бесстрастию вельха, он нынче не чувствовал песни в сердце. Почему-то вспоминались последние рваные густо-красные листья на рябине перед новым, еще не вовсе обжитым домом в печище Серых Псов. Там, видно, земля уже смерзлась и колеса телеги уже не вязли в грязях. Там, наверное, стоял короткий срок предзимья и Плава уже надевала теплый платок и полушубок. И выходила, надо думать, на поздней уже утренней заре на берег суровой и неприветливой сейчас Светыни, как она любила всегда. И в заснувшей осоке уже шуршал, осыпаясь, иней.

А под Нок-Браном море стало цвета стали, и там уже кончался листопад. Ручей Черная Ольха тонул в последнем осеннем огне, и пышное убранство с чьей-то так и не сыгранной свадьбы уносилось по черной воде под арки древнего моста из серого замшелого дикаря. И призрачные всадники в эти дни особенно ясно были видны даже при солнечном свете, потому что близилась ночь, когда духи и люди могут невозбранно переходить из мира в мир или просто ходить друг к другу в гости. Кому-то явится в эту ночь прекрасная королева в белом платье и синем плаще? Кто после этой ночи будет то и дело навещать холмы, без отдыха и сна бродя там ночь напролет, безнадежно желая повторить эту случайную встречу?

Весть о судьбе Некраса разбила вдребезги хрустальный шар воспоминаний, в который сегодня заключил себя Зорко, и солнечный день не показался ему солнечным, и он видел только старый мох на тусклых серых камнях, попадавшихся тут и там.

— Кто сделал это и почему ты не помешал? — глухо спросил венн.

— Посмотри на меня сквозь твой оберег, прямо сейчас, — отвечал колдун.

Зорко достал из-за пазухи солнечное колесо и направил его отверстие на Брессаха. Вельх преобразился: перед Зорко был еще один Кавус, только глаза его были такими же, как у колдуна. Венн сразу взглянул на Кавуса, но опасение оказалось напрасным: ловец снов был самим собой.