Анастасия Парфёнова - Городская фэнтези — 2008

— Апчхи! — оглушительно чихаю я. Мне плохо. Знобит. Наверняка поднялась температура. Слабость во всём теле. А таблеток нет. Ничего нет. Вообще.

Магазин закрыт, там второй день висит табличка «Учёт», на полках — пустота. С деревьев облетели последние листья; клёны с тополями тянут вверх корявые ветви, скрипят-жалуются на пробирающем до костей ветру. Даже мерзавцы воробьи больше не устраивают гвалт по утрам — улетели. На улицах — паводок: вода течёт, бурлит, пенится. С каждым днём её уровень поднимается; скоро вода перехлестнёт бордюр тротуара, подберётся к подъезду, ворвётся на лестничную клетку первого этажа. Быть может, хлынет в подвал. Или здесь уже нет подвала? Лишь нарисованная дверь — намёк на прежнюю, скрипучую, с полуоторванной ручкой. Чёрт, вчера подвал был, точно был. Вот дерьмо!

Я лежу на кровати и думаю. О зиме, лете и о весне тоже. Иногда я думаю о Катьке. А что ещё остаётся?

Ведь я теперь совсем-совсем один.

Я и осень.

Сергей Челяев

Склейка

— И запомни самое главное!

Володя, бессменный завмуз нашего театра, нервно глянул на часы. Директриса, в своей излюбленной роли злодейки-судьбы, в кои-то веки раздобыла для него горящую путёвку аккурат под Новый год.

В областных театрах с судьбою спорят редко, и сейчас Володя спешно обучал меня азам звукооператорской профессии, в просторечии «радист».

Ни он, бывший диджей клуба филофонистов, ни я, недавний дембель, тогда и не предполагали, что завтра изменится многое. Мой сменщик, пожилой люмпен Анвар, нечувствительно запьёт, и тут же заболеет Пётр Фадеич, центральная фигура представления. В результате наш театр кукол останется без Деда Мороза и с одним звукооператором-стажёром накануне новогодней кампании. А это — две недели по четыре ёлочных представления в день.

— Запомни: никакого навесного монтажа! Все склейки ленты — только на монтажном станке. Иначе будет рваться.

Володя сунул мне под нос станок — узкий пенал со стальными зажимами для ленты. С одной стороны обрывок фонограммы, с другой — полоска цветной ленты-ракорда. Полоснул лезвием под сорок пять градусов — наложил кусочек скотча. Щёлк! — зажимы отскочили, и завмуз вручил мне ленту, надёжно склеенную с ракордом.

— И только так! — отечески напутствовал он. После чего умчался на вокзал, чтобы успеть к отходу поезда.

А я остался один на один со звукооператорской, набитой проводами, усилителями и древними катушечными магнитофонами всех времён и народов.

…К тому времени я проработал в театре уже неделю.

Ремесло театрального радиста нехитрое: после фразы актёра либо смены картины включаешь очередной фрагмент фонограммы спектакля. Катушка крутится, пока не покажется цветной ракорд следующего фрагмента. Жмёшь на магнитофоне «паузу», лениво слушаешь в наушниках происходящее на сцене и занимаешься своими делами в ожидании очередной контрольной фразы.

Как правило, во время спектакля я предпочитал сладострастно откручивать детали со старой аппаратуры — здорово успокаивает нервы после репетиций с нашими оглашёнными режиссёрами. И уже к концу недели скопил приличный набор плашек, гаечек и другой полезной чепухи.

Поэтому, узнав наутро, что Анвар запил и мне предстоит крутить по четыре ёлки в день, я поначалу не сильно расстроился. К тому же Карабасовна — так за глаза прозывали директрису актёры — туманно намекнула на перспективу получения двойной ставки. И я приступил к репетиции новогоднего представления. До него оставалось два дня, и нужно было погонять ёлочную интермедию и срочно ввести в спектакль нового Деда Мороза.

Его наш администратор сманил на время ёлочной кампании из клубно-заводской самодеятельности. И он того стоил!

Заводской Властелин метелей и пурги выглядел на все сто даже без грима. Николай Степаныч с невероятной фамилией Морозов оказался плечистым, кряжистым и кустистым по части бровей мужчиной. При такой потрясной фактуре он вдобавок обладал звучным, раскатистым голосом, от которого на репетициях поначалу вздрагивали не только пираты, черти, империалисты и прочая ряженая нечисть, но даже сторонники добрых сил в лице зайцев, пионеров, снежинок и буратин.

Снегурочка, пожилая, но опытная и заслуженная Софья Пална, тоже задумчиво косилась на громоподобного напарника. Зато играть с ним оказалось одно удовольствие. Николай Степаныч был поистине великий партнёр. Он все делал сам.

Достаточно было увидеть, как он торжественно появляется из дверей гримёрной, потрясая посохом и потряхивая мешком с подарками, как ты сразу проникался к нему благоговением. Оно пробирало тебя до костей, подобно лесному морозцу, несмотря на текст, который порой звучал из его заиндевелых уст.

Морозов оказался большой фрондёр и творчески относился к сценарию, позволяя себе вносить правки в сюжет. Единственно, на чём настоял бледневший с каждой минутой режиссёр, — это на стихотворных моментах, которые несли основную идеологическую нагрузку.

Завершался восемьдесят четвёртый год, генсеки начали сменяться с головокружительной быстротой, и всю идеологию в ёлочном сценарии скрупулёзно отслеживал парторг театра с честным прозвищем Чекист. Фамилию его я так и не сумел запомнить. Чекист, разумеется, был в курсе своего прозвища, сдержанно гордился им и курировал новогодние спектакли, привнося в сюжет злобу политического дня.

Вот и сейчас Николай Степаныч, прохаживаясь окрест ёлки и милостиво кивая жавшимся к стволу Бабе Яге с Кощеем, мощно басил из-под бороды:

Я летел на крыльях ветра мно-о-о-го тысяч километров!

Над великою страною, где мосты как в сказке строят!

Я спешил, ребята, к вам — моим маленьким друзьям!

После чего покосился на Чекиста, который, по своему обыкновению, стоял во тьме коридора и задумчиво улыбался. Режиссёр сделал отчаянное лицо, Николай Степаныч крякнул й на той же интонации, с пафосом и неподдельным чувством заложил очередной вираж:

Скоро форум коммунистов, съезд откроется в Москве.

Будем жить под небом чистым, скажем дружно: нет — войне!

Дальше от текста у меня просто завяли уши. Я вообще остерегался заглядывать в этот сценарий, предпочитая лаконичный список фраз.

И я побрёл в звукооператорскую, на ходу мурлыкая собственный вариант:

— Скажем дружно, на хер нужно…

Но, разумеется, пианиссимо, поскольку театральные стены всегда имеют немало чутких ушей с невероятно тонким слухом. Талантливые люди талантливы во всём!

Репетиция прошла на подъёме благодаря приглашённой звезде, уверенно руководившей актёрами. Режиссёр тихо млел и закрывал глаза на мелкие правки Мороза. К тому же Николай Степаныч был скрупулёзен во всём, что касалось главного: я видел, как в перерыве он на глаз прикидывал расстояние от центра фойе, где стояла наряженная ёлка, до дверей зрительного зала. Этим путём после театрализованной интермедии помреж и скоморохи уводили из фойе весь ребячий хоровод в зал. Там всех ожидал спектаклик, как правило, короткий и скромный.