Джон Толкин - Властелин колец

– Ну вот, мы и у цели! — воскликнул Гэндальф. — Эльфийская дорога кончилась. Остролист был символом здешних мест, поэтому эльфы посадили у Ворот именно остролисты: всякому должно было быть ясно — дальше владения эльфов не простираются. Западные Ворота Мории служили торговым связям эльфов и морийских владык. Это был золотой век народов Средьземелья: они жили в таком мире и согласии, как никогда больше. Даже гномы и эльфы слыли друзьями.

– Гномов винить не в чем, — бросил Гимли.

– А эльфов, сколько я слышал, тем более, — поднял брови Леголас.

– А я слышал и так и этак, — вмешался Гэндальф. — Но здесь я не собираюсь говорить на эту тему. Лучше помогите мне, Леголас и Гимли, и не ссорьтесь хотя бы сейчас! Мне нужны вы оба, и эльф, и гном. Ворота закрыты, к тому же их надо еще отыскать, и чем скорей, тем лучше. Вот–вот наступит ночь! — Повернувшись к остальным, он добавил: — Пока я ищу вход, приготовьтесь к спуску в Копи! И боюсь, что нам придется проститься с нашим славным пони. Теплые вещи отложите в сторону — внутри они нам не понадобятся, а потом, надеюсь, и тем более. Мы в любом случае окажемся южнее, чем теперь. Все остальное распределите между собой. Главное для нас — еда и мехи с водой.

– Бросить беднягу Билла?! — сердито запротестовал Сэм. — Это как же, господин Гэндальф?! Я не согласен, и все тут! Он столько вытерпел!

– Мне его очень жаль, Сэм, — мягко отозвался волшебник. — Но когда дверь откроется, ты Билла в пещеру и силой не затащишь. Бескрайняя морийская темнота не для него. Тебе придется выбирать между Биллом и Фродо.

– Да Билл за господином Фродо в драконье логово пойдет, если я ему скажу, — убежденно возразил Сэм. — Это же просто убийство! Там волки!

– Он не погибнет, Сэм, я очень на это надеюсь, — сказал Гэндальф. Положив руку на голову пони, он тихонько проговорил: — Да будет с тобой охранное слово и да укажет оно тебе дорогу! Ты мудрое животное и в Ривенделле многому научился. Старайся выбирать, где побольше травы, и спеши к Элронду — или куда пожелаешь! А ты не горюй, Сэм. Еще неизвестно, кому придется солонее!

Сэм, надувшись, стоял рядом с пони и не отвечал. Билл, казалось, прекрасно понимал, о чем речь: он потерся о Сэма мордой и ткнулся губами ему в ухо. Сэм вдруг разрыдался и принялся возиться с веревками, отвязывая вьюки и швыряя их на землю. Прочие занялись вещами, складывая ненужное в одну кучу и рассовывая по мешкам остальное.

Разобравшись с вещами, люди и хоббиты обернулись посмотреть, как идут дела у Гэндальфа. На первый взгляд волшебник бездействовал. Он стоял меж двух деревьев, неотрывно глядя на гладкую скалу перед собой, словно пытался взглядом просверлить в ней дыру. Гимли простукивал стену обухом топорика. Леголас, будто прислушиваясь, приник ухом к стене и не шевелился.

– Эй! — нарушил молчание Мерри. — У нас все готово! Где же ваши Ворота? Что–то я их не вижу.

– Когда гномьи двери закрыты, их никто не может видеть, — наставительно сказал Гимли. — Если позабыт секрет, даже сами хозяева дверей не могут их подчас отыскать, а открыть — и тем более.

– Но секрет этих дверей знали не только гномы. — Гэндальф вдруг ожил и повернулся. — Если здесь еще не все изменилось, глаза, которые знают, куда смотреть, непременно увидят знак.

Он подошел к скале. Кусок стены, скрытый в тени деревьев, казался особенно гладким. Гэндальф провел по нему ладонями, беззвучно проговорил какие–то слова и отступил.

– Смотрите! — позвал он. — Видите что–нибудь?

На серый камень упал свет луны. Поначалу ничего не изменилось. Затем на стене, там, где ее коснулись ладони Гэндальфа, стал проступать рисунок — сначала в виде серебряных прожилок, тонких, как бледная паутина, мерцавших так слабо, что в сумерках их едва можно было различить, и то лишь там, куда падал лунный свет. Но рисунок становился все ясней и отчетливей, на камне проступали все новые линии, и наконец они обрели смысл.

Наверху — по крайней мере, выше Гэндальф достать не мог — обрисовалась арка с узором из переплетенных букв, по виду эльфийских. Ниже, хотя линии местами расплывались или пропадали вовсе, можно было различить молот и наковальню, а над ними — корону, окруженную семью звездами. Чуть ниже, по обе стороны от наковальни, изображены были два дерева, унизанные полумесяцами. Ярче всего светилась лучистая звезда в самой середине арки.

– Эмблема Дьюрина! — вскричал Гимли.

– Дерево Высших эльфов! — эхом отозвался Леголас.

– И Звезда Феанора[252] впридачу, — добавил Гэндальф. — Эти линии вычеканены из итильдина[253] — он отражает только звездный и лунный свет, но и в лучах ночных светил просыпается лишь под рукой того, кто произнесет слова, давно забытые в Средьземелье. Много лет минуло с тех пор, как я слышал их в последний раз, и мне пришлось глубоко проникнуть в хранилище памяти, чтобы вызвать их оттуда.

– А что здесь написано? — спросил Фродо, пытавшийся расшифровать надпись. — Я думал, что могу читать по–эльфийски, но этих букв я, кажется, не знаю.

– Это язык, на котором говорили в Старшую Эпоху эльфы Западного Средьземелья, — сказал Гэндальф. — Но здесь ничего особенного не говорится. «Двери Дьюрина, Властителя Мории. Скажи слово, друг, и входи». А внизу — буквами помельче: «Я, Нарви, сделал эти двери, а Кэлебримбор из Остролистии начертал эти знаки».

– А что значит «Скажи слово, друг, и входи»? — не понял Мерри.

– Что ж тут неясного? — удивился Гимли. — Если ты друг, скажи заветное слово, двери откроются, и ты войдешь.

– Да, по–видимому, эти двери открываются только на заветное слово, — задумчиво проговорил Гэндальф. — Гномьи ворота бывают разные — одни открываются по часам и только для избранных, другие снабжены замками, и тогда мало сказать все необходимое — нужно еще обладать ключом. Но нам ключ не понадобится. В дни Дьюрина эти двери не считались потайными. Они всегда были открыты, и у порога сидел привратник. Но когда они закрыты, их все равно нетрудно отворить: стоит только произнести нужное слово. Так гласят летописи. Прав я, Гимли?

– Все верно, — подтвердил Гимли. — Но самого слова летописи не сохранили. Нарви сгинул, а с ним — все тайны его ремесла и весь его род.

– Но ты, конечно, знаешь это слово, Гэндальф? — полуутвердительно спросил Боромир.

– Нет, — ответил тот.

Все заметно встревожились. Только Арагорн, хорошо знавший Гэндальфа, промолчал и не пошевелился.

– Тогда зачем же ты привел нас в это треклятое место?! — выйдя из себя, крикнул Боромир и с содроганием оглянулся на темную гладь воды. — Ты же твердишь, что бывал в Копях. Значит, это неправда?! Как же ты мог там быть, если не знаешь, как войти?

– На первый твой вопрос, Боромир, я отвечу так: слова я пока не знаю, но посмотрим — может, что и получится. Тогда ты не станешь спрашивать, зачем я вас сюда привел. Если у меня ничего не получится — тогда ты будешь волен задать этот вопрос, но не раньше! — Гэндальф сдвинул густые брови, и его глаза метнули огонь. — Что до второго вопроса, то и я спрошу тебя: ты сомневаешься в моих словах, Боромир? Наверное, ты разучился думать. Неужели трудно догадаться, что я проник в Морию другим путем, с востока? Если ты соблаговолишь выслушать, я объясню тебе, в чем дело. Эти двери открываются наружу. Когда ты находишься внутри, достаточно толкнуть их рукой. Но, стоя здесь, мы обязаны произнести заветное слово или повеление. А ломиться в Ворота просто так бесполезно.

– Так что же ты будешь делать? — спросил Пиппин, нисколько не испугавшись грозно встопорщившихся бровей волшебника.

– Я постучу в Ворота твоей головой, Перегрин Тукк, — резко повернулся к нему Гэндальф. — Может, это их разжалобит! А если нет, постараюсь припомнить слово — но только при условии, что ко мне перестанут приставать с глупыми вопросами! Когда–то я знал все заклинания — эльфийские, человеческие, орочьи, словом, все, какими пользовались в таких случаях. Сотню–другую я и сейчас припомню без особого труда. Но думаю, хватит и двух–трех попыток. До тайного гномьего языка, которому гномы никогда никого не учат, дело не дойдет, так что не бойся, Гимли. Заветное слово — эльфийское, как и надпись. Иначе и быть не может.

Он снова шагнул к стене, тронул посохом серебряную звезду под наковальней и приказал:

Аннон эд эленн, эдро хи аммен!Фэннас ноготрим, ласто бет ламмен![254]

Серебряные паутинки слегка померкли, но серая скала осталась безучастной.

Гэндальф еще и еще раз повторял заклинание, меняя порядок слов и вставляя новые; никакого результата. Тогда он принялся за другие, произнося их то громко и быстро, то мягко и неторопливо; потом перешел на отдельные эльфийские слова; но скала все так же неприступно уходила во мрак ночи. В небе белели бесчисленные звезды, ветер леденил лица и руки, а дверь все не поддавалась.