Эрик Ластбадер - Вуаль тысячи слез

— Знаю, я… — Сорннн откашлялся, в горле внезапно стало суше, чем в Большом Воорге, — я знаком с ее внучкой. — Пустые, ничего не значащие слова казались хуже и опаснее явной лжи. Он похлопал по футляру. — Вот, это от твоей подруги.

Сильно смутившись, Петтре взяла футляр и медленно, будто с благоговением, открыла.

— Ах! — только и воскликнула она, по щекам заструились слезы.

Петтре присела на мягкий, обитый кундалианским гобеленом стул и положила открытый футлярчик на колени. Она смотрела на зимний сад и поглаживала ожерелье.

— Она любила то клеметтовое дерево. Помню, в лононе, когда многоножек было пруд пруди, она вставала на цыпочки, чтобы сорвать спелый клеметт, а потом шла на кухню и готовила изумительный десерт. Мы долго его ели, болтали и смеялись. Как нам было весело! А теперь все это ушло, словно… словно песок, просыпавшийся сквозь пальцы… — Она вытерла слезы. — И как я ни стараюсь, удержать его в руках не удается.

— А про свою семью можешь вспомнить что-нибудь хорошее? Или слабо? — Сорннн почувствовал, как в нем закипает гнев.

Когда мать отвернулась от окна, Сорннн уже стоял у двери и держался за витую кундалианскую щеколду.

— Ты уходишь? Уже? Не останешься на ужин?

— Так будет лучше, — едва слышно пробормотал он.

Она подошла к нему и заглянула в глаза.

— У меня много светлых воспоминаний о тебе, Сорннн.

Именно эти слова, лживые насквозь, разбудили гнев, который он поклялся себе сдерживать.

— Это немного странно, — сквозь зубы процедил Сорннн, — если учесть то, как ты ко мне относилась.

Петтре молчала целую вечность.

— Понимаю.

— И это все, что ты можешь сказать? — К его ужасу, он почувствовал сильную дрожь.

— Я не могла вести себя иначе.

Больше сдерживаться Сорннн не мог.

— В Н'Луууру, что ты хочешь этим сказать? Что значит, ты не могла?

Она отвернулась.

— Что я тебе сделал?

— О, Сорннн! — В голосе матери зазвучали отчаяние и боль, а в глазах заблестели слезы. — Боюсь, ты не захочешь мне поверить, но все же знай: ты ни в чем не виноват.

— Кто же тогда виноват?

Мать покачала головой.

— Лучше оставить все как есть. Поверь, тебе лучше не знать…

— Ну конечно! Ложь и молчание! Глупо было ждать от тебя чего-то еще!

Ее глаза потемнели, и Сорннну показалось, что она либо не захотела услышать вопроса, либо не собирается отвечать. Он снова почувствовал себя маленьким мальчиком, сердца которого разрывались от тоски и обиды. Он вспомнил, как в последний раз подбросил цветной фарисейский шар и навсегда отвернулся от него и той, которая его подарила. Сорннн распахнул дверь и шагнул на улицу.

— Ну хорошо, — наконец проговорила Петтре.

Сорннн остановился и обернулся. По-другому поступить он не мог. Ведь, несмотря на всю его злость, Петтре оставалась его матерью, и он не переставал ее любить.

— Вернись, Сорннн.

Сорннн снова посмотрел на мать. Ее лицо будто постарело и стало еще прекраснее.

Он вернулся в дом и прикрыл за собой дверь. Сердца болели так сильно, что он чуть было не попросил ее оставить все секреты при себе. Однако, подавив страх, Сорннн заставил себя промолчать.

— Меня вынудили, можно сказать, заставили вести себя так, будто ты мне безразличен.

— Я тебе не верю, — сказал он с подозрением.

— Сорннн, я не могу заставить тебя верить мне. Только если ты будешь твердить, что я лгу, у нас ничего не получится.

Сорннн глубоко вздохнул, глаза его сузились.

— Значит, тебе велели вести себя холодно. Интересно кто?

— Твой отец, — вздохнула она.

— Мерзкая ложь! — Сорннн вспыхнул, опять шагнул к двери и раскрыл ее.

— Пойми, он ревновал, — Петтре поспешно шагнула за ним, — не хотел делить тебя с кем-то еще, даже со мной. Сначала я не согласилась, он стал мне угрожать, а я заявила, что он не смеет поступить со мной так низко. Тогда он начал меня бить, потом снова и снова, пока я…

Она отвернулась и стала смотреть на зимний сад.

— Видишь тот клеметт? Теперь, с облетевшими листьями, его форма кажется неудачной. Его срочно нужно подрезать.

— И это… правда?

— Я не хотела, чтобы ты узнал, молилась Энлилю.

— Рано или поздно я все равно бы узнал…

Теперь Петтре заговорила громче.

— Хадиннн мог бы забить меня до смерти. Ему было просто необходимо контролировать меня, прижать к земле сапогом и нажимать все сильнее и сильнее. — Мать Сорннна снова заплакала, по щекам тихо катились слезы. — Наверное, он хотел понять, что сможет меня сломать. Лишить меня силы, воли, мечты о независимости. — Она коснулась ожерелья. — Довольно скоро он нашел верное средство. Тебя.

Лицо Сорннна пылало, голова гудела. Он думал о своих родителях, о том, как они жили вместе, не в состоянии понять и принять один другого. Неужели они когда-то любили друг друга? Его отец был сильным и благородным, в отличие от большинства он пытался постигать культуру других народов. Сорннн помнил отца только таким, поэтому и предположил, что знает его характер. Но как можно понять, что заставляет в'орннов совершать те или иные поступки? Неужели он так сильно заблуждался в отношении собственного отца? Поборов первый шок, Сорннн подошел к Петтре и встал на колени. Он ненавидел ее все эти годы, которые были безвозвратно потеряны, будто песок, просыпавшийся сквозь пальцы, как сказала его мать.

Петтре подошла к шкафчику, открыла дверцу и, что-то достав, принесла Сорннну. Он догадался, что это, раньше, чем увидел, — в переливающемся разными красками шарике мать сумела сохранить самые светлые воспоминания о сыне.

— Если ты сомневаешься, люблю ли я тебя…

— Мама…

— Давно ты меня так не называл.

Грустно улыбнувшись, Петтре протянула сыну шарик, и материнский инстинкт подсказал ей, что сейчас Сорннн вспоминает детство.

В зимний сад прокралась ночь, окутав деревья сиреневой дымкой. Сорннн сидел в просторной ярко освещенной кухне, а Петтре готовила десерт из замороженных еще в лононе клеметтов. Потом они вместе ели и говорили сначала о Теттси, а потом о менее приятном — о воспоминаниях, которые так пугали Сорннна еще неделю назад. К тому времени, когда десерт кончился, они успели несколько раз посмеяться, и, прикасаясь к ньеобиту в яремной впадине Петтре, Сорннну казалось, что он чувствует тепло сухой ладони Теттси.

Призрачный лунный свет разливался по террасе, окрашивая ковры в темно-синий и кремовый цвета. Ветер доносил завывания верующих. Нит Сэттт сложил руки на защищенной нейронной броней груди.