Пол Андерсон - Девять королев

– Это к добру, не к худу. Просто служба, которую надо исполнить, – как для тебя охрана Вала. Тебе в этом путешествии наверняка пришлось тяжелее. Расскажешь?

Он охотно согласился – разговор отвлекал от невнятного дурного предчувствия. И хорошо, что рядом оказалась именно Бодилис – Бодилис, радующая тело, и в то же время глубокий и чуткий собеседник. Он отстранил от себя мысль об Иннилис.

– Это рассказ длиной не в одну милю, – начал Грациллоний. – Я вел ежедневные заметки, которые хотел бы дать тебе прочитать – если ты осилишь мое хромающее правописание. А сейчас… тебе не хочется спать? Тогда давай принесем вина и поболтаем. Когда тебе надоест, скажи сразу.

Она слушала внимательно, и ее проницательные вопросы и замечания помогали Грациллонию глубже понять увиденное и пережитое. Он начал рассказ с приезда в безрадостный Воргий, город, когда-то бывший соперником Иса; перешел к Кондат Редонуму, где впервые предложил союзникам обуздать расхрабрившихся галльских лаэтов; коротко описал путешествие на юг до самого Порта Наменетского и Кондовиция, где обговаривал взаимодействие приграничных гарнизонов с исанским флотом; и на север, в Ингену, откуда повернул обратно, свернув только ради визита к трибуну в Гезокрибате…

– В принципе, мы достигли соглашения, но налаживать работающий механизм придется не один год. И все же для начала мы немалого добились.

– Ты добился… – шепнула она, целуя его в губы.

Виндилис теперь жила у Иннилис. Никому не пришло в голову осуждать их, хотя они спали в одной постели. Молодой королеве слишком часто требовалась помощь, а слугам, хоть они и любили ее, не доставало знаний и умения в подобных делах. На самом деле Иннилис так ослабела, что нечего было и думать о запретных удовольствиях. Если Виндилис и целовала молодую подругу, то в этих поцелуях проявлялось лишь материнское чувство.

По ночам ее то и дело будил плач или лихорадочные метания подруги. Тогда она делала, что могла. Все весталки изучали начала медицины, а жрицам, которые выказывали признаки дарования, преподавали полный курс врачебного искусства. Виндилис знала не так уж много. Целительное прикосновение богини не было ей дано, и утешать она плохо умела. Ее суровые повадки мало переменились.

Самый тяжелый за это время приступ сменился забытьем. Виндилис склонилась над подругой. Окна, занавешенные тяжелыми шторами, не пропускали света, но у постели всегда горела затененная лампа. В ее коптящем свете она видела, что Иннилис лежит свернувшись, подтянув колени к разбухшему животу. Волосы прилипли к потному лбу, кожа стала желтоватой, щеки ввалились. Из запекшихся губ вырывались всхлипы. Виндилис приложила ладонь ко лбу и ощутил жар, но Иннилис дрожала в ознобе.

– Милая, милая! – Виндилис поспешно плеснула в чашку воды, приподняла подруге голову и поднесла чашку к губам. – Вот, попей.

Иннилис сделала глоток и подавилась.

– Не спеши, по глоточку, тихонько, о, моя бедняжка!

Наконец она уложила свою пациентку на подушку и отошла, чтобы взять плащ. Каменный пол студил босые, ноги. Обе спали без рубашек, ради тепла и утешения, которое приносило им соприкосновение тел.

– Не уходи, пожалуйста. Не уходи, – простонала Иннилис. – Побудь со мной. Держи меня за руку. Так больно!

– Потерпи минутку. Я достану порошок мандрагоры. От него тебе полегчает.

Иннилис вздрогнула.

– Нет! Не надо. Он повредит маленькой!

Виндилис проглотила проклятие нерожденному младенцу.

– Не думаю. Все равно ты больше не можешь терпеть.

Иннилис обхватила руками тело под грудью, которая налилась зрелой красотой, но так болела, что не выносила прикосновений.

– Нет, дитя Граллона, и… и мы с ней вместе, на Сене… Я выдержу. Я должна. – Ее лицо обратилось к нише, где, едва различимая в тени, стояла статуэтка Белисамы. – Матерь Милосердная, помоги мне.

Виндилис накинула на плечи плащ, застегнула пряжку.

– Хорошо, но по крайней мере лечебный отвар-то выпить можешь? Он тебе не повредит, а просто снимет жар, – она взяла лампу. – Мне понадобится свет. Не боишься темноты?

Иннилис устало качнула головой.

– Не боюсь.

Виндилис подозревала, что это неправда.

– Пожалуйста, возвращайся скорей.

– Я сейчас, – Виндилис поцеловала Сестру и вышла.

В коридоре она столкнулась с дочерью Иннилис, маленькой Одрис.

– Что случилось? – спросила девочка. – Маме опять плохо?

– Да, – ответила Виндилис. – Иди спать.

Детское личико вытянулось.

– Я хочу видеть маму!

Дочери Хоэля было уже десять лет, на два года больше, чем Руне, которую Виндилис родила от того же короля. Но Руна уже переросла Одрис, к тому же обладала смышленым и живым характером. Одрис же страдала припадками, разговаривала как младенец, и учение давалось ей с трудом. Иннилис очень тяжело рожала ее, и Виндилис со страхом предвидела, что вторые роды будут не легче.

– Прочь, я сказала! – гневно крикнула жрица. – Марш в свою комнату, не то я тебе задам. И сиди там!

Одрис испуганно взвизгнула и убежала.

В кухню через дымоход уже проникал утренний свет. Виндилис раздула огонь и подкинула хворосту, чтобы быстрей разгорелся. Отвар она приготовила заранее, но его приходилось разогревать, чтобы растворился мед. Мед скрывал вкус ивовой коры. Считалось, что кора опасна для плода, и Иннилис отказалась бы принимать отвар, если распробовала бы его, но ей необходимо сильное жаропонижающее и… да, щепотка мандрагоры. Ожидая, пока согреется напиток, Виндилис расхаживала от стены к стене.

Вернувшись к Иннилис, она нашла молодую женщину почти в обмороке.

– Вот, любимая, я здесь, я всегда, всегда с тобой, – шептала Виндилис, приподнимая ей голову и заставляя пить. Потом сама легла рядом, во влажную, пахнущую потом постель, обняла подругу и баюкала, пока та не уснула.

Масло в лампе почти выгорело, но подливать уже не было смысла – скоро появится прислуга и откроет окна. Отдохнуть опять не удастся. С тем же успехом она могла умыться и одеться. Горячей воды для ванны не осталось, но Виндилис не боялась и холодной.

Она прошла в смежную комнату, где Иннилис в счастливые времена проводила чуть ли не все свободное время. Бронзовое зеркало на стене отразило бледный свет и осветило серебряные тазики, расписные вазы, яркие ткани, статуэтки. В нише стояла еще одна фигурка Белисамы – когда на нее упал луч света, богиня словно ожила, выступила вперед во всем своем ужасающем величии.

Виндилис задохнулась. Она вдруг бросилась к нише, простерлась на полу.

– Иштар-Исида-Белисама, – молила жрица, – пощади ее. Возьми, кого пожелаешь, как пожелаешь, но ее пощади, и я не буду знать иных желаний, кроме служения тебе!