Василий Купцов - Крутен, которого не было

— Но это мой человек, прибыл из моей страны, он живет по нашим законам. Не вашей крови мой раб! Нет обычая в Крутене мешать жить гостям промеж своих как заведено. Ты ведь молиться мне нашим богам не запрещаешь? Вот я и прошу помощи — беглого раба вернуть!

— Не будут мои дружинники чужих рабов ловить, — отмахнулся князь.

— А я и не прошу ловить, лишь бы не мешали! — объяснил Пиштим.

— Мешать твоим людям разбираться с твоим же человеком я не стану, — согласился князь, — кабы твой беглый слуга родом из Крутена был — под защиту бы взял, а так — разбирайтесь меж собой.

— Но твои мешают! Они все здесь, на гульбище — и мой раб, и защитники…

— Пусть приведут сюда всех! — распорядился князь.

Еще через несколько мгновений группа из княжьей охраны и шести слуг Пиштим начала протискиваться сквозь толпу.

— Ничего у этой шубы соболиной не выйдет! — шепнул Иггельд княжичу, — Увидишь, в дураках останется.

— Отец под защиту возьмет?

— Князь рассудит, — ухмыльнулся старый лекарь.

— Ты чего-то крутишь, Игг, что-то знаешь! — Младояр в шутку начал осыпать грудь старого воина легкими кулачными ударами.

— Само собой, знаю, — так же, шутливо, но умело, ткнул в подростка кулаком Иггальд. Пронаблюдав, как княжич, неожиданно для самого себе, оказался лежащим на снегу, добавил, — знаю, да не скажу, чувствует мое сердце — не просто все будет, но кончится хорошо!

Вот группа вернулась обратно. Алуша вели княжьи дружки, не подпуская слуг иноземного гостя. Беглым рабом оказался молодой статный парень, черноволосый и казавшийся загорелым даже сейчас, в зимнюю пору. Вслед за воинами бежали трое крутенцев — двое парней и девушка. Дружинники, заметив бегущих, чуть умерили шаг, позволяя себя обогнать. Бои остановились, люди начали скапливаться вокруг князя. Одно зрелище остановилось ради другого.

Девушка прибежала первой, попыталась что-то сказать князю, но ей не дали, отвели чуть в сторону, но оставили на виду. Равно как и двух парней, ее сопровождавших. Наконец, привели и беглого раба, парень не сопротивлялся, встал перед князем, не склоняя, подобно многим иноземцам, лица к земле. Пиштим порывался выхватить меч, но его быстро утихомирили.

— Тебя зовут Алуш, ты приплыл в наш город слугой этого человека? — спросил князь парня.

— Да.

— Не слугой, а рабом, не смеющим поднять глаза! — выкрикнул купец, — Я отдал за него много денег…

— Ты был куплен? — спросил князь.

— Да.

— Ты родился свободным или от других купленных? — на мгновение князь растерялся, сам не зная зачем задав этот вопрос.

— Я родился свободным, в моей стране никто не делал других людей рабами, — ответил смуглокожий, — я еще не стал мужчиной, когда на нашу деревню напали чужие. Многих убили, а меня увели в плен.

— Ты не плохо владеешь речью сынов Сварога, — отметил князь, — где научился?

— Уже третий раз, как я на этой земле…

— Все равно, быстро выучился, — кивнул Дидомысл, — тебя увели в полон соплеменники Пиштима?

— Нет, меня долго везли морем, вместе с другими, был большой, очень большой город, там людей продавали из одних рук в другие, меня передавали несколько раз…

— За тебя заплатил Пиштим, ты служил ему, и не первый раз на нашей земле?

— Да, это так, владыка!

— Почему же ты не ушел от него раньше, — допытывался князь, — или только что узнал законы крутенские?

— Я полюбил девушку вашего рода, она полюбила меня, мы решили пожениться, — ответил беглый раб.

— Это — она? — князь указал на девушку, пришедшую с ним.

— Да, это она.

— Что на мужском игрище делает девица? — вмешался купец.

— Так здесь не Эль-Лада, вход на игрища девицам не заказан, может и сама кулачком помахать, — выкрикнули из толпы. Иноземный гость отступил.

— Подойди ко мне, — позвал Дидомысл девушку, — как звать тебя, девица, кто твой отец?

К князю смело подошла, не потупив взора, девушка лет шестнадцати, боги не обидели девицу красотой, вот только одежды — так себе, не то что обноски, просто — бедноваты.

— Отец мой, Варашко, уж пять лет, как покинул нас, меня да братьев, ушел теми полями, откуда не возвращаются… Была я Варашкина дочь, да теперь Алушина прозываюсь!

— Оженились, значит, с пришлым, — голос князя выдал раздражение, — и что, братья твои? Согласны были? Эти, что ли, братья-то?

Двое молодых мужчин, лет по двадцать, подошли поближе к князю. Похожие друг на друга, разница, видать в год — не больше. Поклонились князю, как положено людям свободным.

Одежды, как и у сестрички — заношены, но чисты и ухожены, заплатки аккуратные. Что же — детство не богато, но руки есть, дадут боги — разбогатеют…

— Кто из вас старший? — спросил Дидомысл.

— Я — старший в семье, Осьнякой кличут, — откликнулся тот, что ростом поменьше — бывает и так, младший брат перерастает старшего, — а это мой меньшой братец, Сосняка, так втроем с сестрицей и жили. Теперь — замуж вышла, дом строим молодым всем миром…

— А что замуж захотела за такого, не нашего рода, согласны были?

— Нет, мы ей запрещали, ругали, закон напоминали…

— Только говорили?

— Нет, князь, и бивали, чего таиться-то!

— Не помогло, стало быть, — Дидомысл раздражался все более, — значит, сбыть сестричку с рук, да можно самим ожениться, так?

— Зачем такие слова говоришь, князь? — выступил вперед младший из братьев, — Уж как ей Осьняка запрещал и грозил — все бесполезно, видеть, впрямь желанье Лады поверх всего…

— То-то и порядки в вашей семье, не дивлюсь уже, что девка за темнолицего замуж полезла, — князь все более серчал, — коли младший брат наперед старшего слов молвит…

— Я муж взрослый, свободный, — огрызнулся Сосняка, — князю своему говорю, что хочу, а брат за меня не ответчик.

— Какой ты муж, молоко на губах не обсохло! — махнул рукой Дидомысл, — Вот женишься, заведешь детей — станешь мужем.

Парень побагровел, но сдержался. Вновь наперед выступил старший из братьев.

— Напрасно говоришь, князь, мы с братом, увидевши, что сестренка в иноземца втюрилась, решили ознакомиться с ним, поговорили. Телом-то он слабоват против наших, но духом крепок. Супротив нас, хоть и битый был, но от любви своей не отказался. Взяли мы его посмотреть, работящий парень, доброго нраву, без изъяну какого. Ну и порешили мы с братом — раз неплох, да такова воля богов — то пусть себе живут, а мы им — защитниками станем.

— И оженили?

— Оженили, — кивнул Осьняка.

— А что парень — раб иноземный, не посмотрели?

— Посмотрели, да что из того, у нас рабы свободны…

— А вот он, — Дидомысл указал на Пиштима, — по-другому думает. Так, купец?