Владимир Коваленко - Камбрийская сноровка

Стукнули два засова — обеих дверей. Тишина. Тоже Немайн придумала: через одну проще прослушать, зато если две, да обитые войлоком… В общем, обсуждать тайные дела серьезные люди ходят в «Голову». Лучшее место, разве что на королевском подворье не хуже… Глэдис смахнула слезу.

— Мама ты что? Хорошо все.

У Эйлет левый рукав так ловко привязан, что кажется — руку за спину заложила. Как Немайн, когда показывает приемы для одноруких — повернется боком, ловко, словно именно так и нужно драться, а левая рука вовсе не нужна. Правой хватает и на атаку, и на защиту. Глэдис шагнула к дочери, дернула узел… Эйлет повела плечом, скрывающий иссыхающую кисть рукав заколыхался.

— Мам, так некрасиво! Болтается!

— Ну и что? Зато видно, что ты свою долю горестей получила. А то вдруг судьба добавит?

Редкий случай: Эмилий ошибся. Немайн вылетела из переговорной едва не вместе с запорами. В три прыжка — к себе, в три прыжка — вниз. В руках ивовый посох, на лице — страх опоздания.

— Я в Сенат… Остановить! Магистр, легат — со мной! Дежурные — тоже. Сэр Ллойд… Спит? Будить, дружине тревога раз, всем к Сенату, форма парадно–боевая… Анастасию поднимите. Скажите, что ее сестра в Сенате, святую и вечную очень ждет!

Исчезла, домашних аж ветерком обдало. Эмилий и Луковка, аннонский ужас, вылетели следом — так их хоть глаз различил.

— Опять неприятности, — сказала Глэдис, — опять матери не говорит.

Вздохнула, и тут же улыбнулась — заметила, что манеру переняла от младшей дочери.

— Она на пожар не так бежала…

— Значит, — сказала Эйлет, — случилось что–то более плохое.

Запрокинула голову, заорала:

— Тулла! Сестрица, э–эй!

Та не выскочила — выплыла. Платье расставлено, чтобы на живот не давило.

— Ну? Кстати, Луковка никого из своих ведьм не прихватила? Нион с Майни насчет детей серые, а вот иные из ее девиц хвалились, что могут узнать — мальчик будет или девочка…

— Не привезла, увы тебе. У Кейра сегодня какая повестка?

— В Сенате? Наша! Первым же вопросом. «О деньгах на кампанию против Уэссекса». Вы не бойтесь, он пробьет. Так что беготня по купчишкам дело лишнее!

Выпад в сторону Гвен с мужем, взявшимся обеспечить взносы ремесленных и торговых гильдий. Глэдис нахмурилась.

— Опять наперегонки бегаете, как в детстве. Когда вырастете? Когда поймете, что наша семья теперь — это ваша дружба? И твоя с Гвен! И с Майни! Древняя владычица и та не задается. Умная …

Стражу спустя она так не говорила.

Склонила голову, не смея смотреть в глаза старшей дочери.

Кейр — лица нет, тога… Не приспособлено парадное одеяние с широкой пурпурной полосой по краю для того, чтобы в нем ходили, пошатываясь. На вопрос:

— Что стряслось?

Махнул рукой, осел в кресло у камина. Немайнино! Рванул фибулу, алый плащ в руках мнет.

— Что случилось, говори!

Тулла схватила мужа за плечи, рукой по спине провела, словно боясь, что у него в спине торчит рукоять приметного ножа… а то и просто кинжала. Убили же в сенате Цезаря.

— Тулла?

Мотнул головой, словно только узнал. Встал. Плащ под ноги полетел, словно тряпка. Зато жену обнял — осторожно, сбоку, чтобы животу не повредить.

— Прости меня, — сказал, — но так уж вышло. Я более не принцепс!

Тулла двинула локтем — отлетел в сторону, оступился… чашки на столе подпрыгнули.

— Не смей так шутить!

Кейр оперся на локти, медленно сел.

— Я не шучу. Меня сняли. Абсолютное большинство… вотум недоверия… Наверное, мне эти слова больше не пригодятся. Вот так…

На шум выбежала Гвен — из кухни, не может за поварами не присмотреть, и второй зять — от стойки. Вот бы кому по морде, но лицо держит каменное, а за взгляд бить… Можно! Тем более, у дочери такой же. И в уголках рта змеится… Получат, оба, но не кулаком. Словом.

— Не смейте горю сестры радоваться, оно и ваше. Завидовали Кейру? Что ж, передавайте стойку и кухню старшей родне, — сказала Глэдис, — Если Кейр без новой службы остался, вернется на прежнее место. Не я верну — другие люди найдутся.

Помолчала. Подняла голову. Зять играет желваками — дошло. Гвен как вдохнула, так никак не соберется выдохнуть. Для нее заезжий дом с хозяйством — жизнь. Мать — слушает, Туллу — не будет. Да и проиграет хозяйство под Туллой, а Кейр не может быть разом в двух местах… Но есть главный аргумент, его и выкладывает глава семьи:

— Дэффид Кейром за стойкой был доволен. Значит, будет так!

Все знают, это правда. Это подтвердит всякий уважаемый в Диведе человек. Толстушка Гвен уже ревет мужу в плечо. У нее есть опора. Тулла на свою зверем смотрит. Не за то даже, что вернулся — так. За то, что от одной мысли о возвращении в прежние, до внезапного величия, времена — улыбнулся.

— Ты что натворил? А ну, рассказывай. И если там торчат короткие рыжие патлы и длинные уши…

Кейр сидит на полу. Ощупал себя.

— Ребра как будто целы… Аккуратно дерешься, жена.

Всегда называл любимой. От свадьбы и до сих пор. Глэдис вспомнила рецепт сиды. Лекарство от любви: пяток лет супружеской жизни. Один прошел, эффект есть… Работает. Теперь, когда надо бы наоборот!

— Рассказывай, — повторила Глэдис вслед за дочерью, — Все. По порядку. Подробно. Закончишь — будем решать, как выбираться из неприятностей. Семьей!

Добавила про себя: «Семьей Дэффида ап Ллиувеллина». Пока есть семья — и сам хозяин заезжего дома стоит за спиной тенью, и не вдовой себе кажешься — женой. Не мужней, равноправной, которой привычно брать под руку все хозяйство и семейные неурядицы. Даже такие, как теперь. Особенно такие как теперь. Сенат создал ее муж, и Глэдис намерена оставить за семьей ее законное место и статус. Не столько ради дочерей и зятьев, сколько ради того, чтобы земной мир не покинула еще одна частичка Дэффида…

Двери. Скрещенные копья перед носом.

— Прости, великолепная. Нельзя. Даже королям, если не вызывали. Сенат — один во всей пятине, и старше королей. А ты хоть и сида, но даже не королева. Закончат сенаторы решать закрытый вопрос — проводим, со всем почтением к ивовому посоху.

Немайн оглянулась, словно ища поддержки. Эмилий лаконичен.

— Первая из граждан.

Нион — тоже.

— Не просто сида.

Четыре глаза. Выбор, от которого не открутиться. Потому, что там, за колоннами, за высокими дверями, в полуциркульной зале, отделанной лучшими сукнами Камбрии, в неудобных — не спать, сенаторы! — курульных креслах сидят люди, занимающиеся не своим делом. Люди влиятельные, люди гордые… Если успеют сделать ошибку — у них не хватит сил ее признать. История сдвинется на прежнюю колею, в которой хрустнут и исчезнут, словно не было — жизнь человека, чьей памятью, как своей, пользуется сида и ее мечта об уютной жизни. Здесь как раз беды особой нет — пока дышишь, никогда не поздно начать сначала. Беда в том, что из–за ошибки, которую совершила родня, может перестать дышать слишком много людей. Большинство — совершенно незнакомых, поменьше — виденных мельком, Немайн и этих не забыть! Но могут погибнуть друзья. И — родные. Сами виноваты? А что это меняет?