Олаф Бьорн Локнит - Львиный престол

Не сомневаюсь, что Дион как огня боится Аскаланте и вряд ли решится на измену или отступление от намеченного плана действий. Скорее всего, именно последние распоряжения относительно этого плана мне и поручено доставить. Всю дорогу меня подмывало взглянуть, что содержится в послании Страбонуса, но я не стала вскрывать запечатанный сверток. По большому счету, это уже не имело решающего значения — Дион не слишком значимая фигура среди заговорщиков, вряд ли Страбонус решил в последний момент поручить ему нечто важное. Да и вообще, менять в последний миг что-либо в уже готовом плане — вредить самим себе.

Любопытно, если бы усилия заговорщиков увенчались успехом — долгим ли стало правление короля Диона? Мне почему-то кажется, что нет. И сгубили бы его не немедленно вспыхивающие при смене любой власти волнения плебса и дворянства, а собственные «благодетели» — Аскаланте и иже с ним. Дион сам-то хоть это понимает, или настолько пребывает под влиянием графа Тьерри, что беспрекословно выполняет все его указания?

…За воротами по-прежнему стояла мертвая тишина, и я еще раз нетерпеливо подергала за конец веревки. Где-то неподалеку за стеной (скорее всего, в сторожке привратника) отчаянно забрякал колокольчик. Я прислушалась — вот хлопнула дверь, заскрипели по устилающим въездную дорожку мелким камешкам шаги, и крайне недовольный голос поинтересовался, кто там трезвонит.

— Гонец к Его светлости с посланием! — сердито ответила я. — Открывай быстрей!

Решивший проявить бдительность страж попытался самоуверенно выяснить, от кого гонец и с какой целью прибыл, но я пресекла это намерение в зародыше, прикрикнув на возящегося с замками привратника. Не хватало еще объяснять каждому встречному, чье письмо спрятано в моей поясной сумке. Вдобавок, мне совсем не нравилось торчать перед запертыми воротами посреди улицы в тщательно охраняемом богатом квартале.

К сожалению, сторож поленился распахивать створки ради такой малозначащей особы, как гонец. Мне пришлось протискиваться в узкую щель. За воротами, как водится, начинался обширный и немного запущенный сад, а между черными стволами деревьев виднелись очертания просторного дома.

Из расплывчатых указаний привратника следовало, что мне надо пройти через сад, постучаться в парадную дверь, а если не откроют — обойти фасад слева и повторить попытку, но уже у другой двери, предназначенной для слуг.

«Каков хозяин, такова и свита», — философски подумала я, шагая по засыпанной подмерзшими листьями дорожке к дому. Поднялась, как мне и было сказано, на крыльцо в три ступеньки, трижды стукнула тяжелым кольцом, зажатым в пасти позеленевшего бронзового льва, по створкам, и снова стала терпеливо ждать.

На этот раз дело пошло быстрее. Я только успела медленно досчитать про себя до двадцати, как дверь распахнулась. После недолгого, но на редкость занудного выяснения, кто я и что мне здесь надобно, меня провели в небольшую, слишком жарко натопленную и пропахшую резким запахом сандала комнатку, и оставили в одиночестве. Мол, раз я не могу вручить письмо никому, кроме Его светлости, то придется обождать — Их светлость как раз сейчас чрезвычайно заняты. А как освободятся, так сразу придут. Или не сразу. В общем, сиди и жди.

Я пожала плечами, бесцеремонно устроилась в обитом порыжелым бархатом кресле и попыталась вообразить, что я — каменная статуя и убегающее время не имеет для меня совершенно никакого значения. Не получилось — как не стараюсь, не могу долго усидеть на одном месте. Тогда я решила прогуляться по комнате и посмотреть, что здесь и как.

Помещение мне не понравилось с первого взгляда. Слишком тесное и для излишне роскошное для непритязательной приемной. А количество различных безделушек, беспорядочно расставленных на камине и на полках, повергло меня в легкое изумление. Вдобавок, в этом доме явно не злоупотребляли уборкой, в чем я убедилась, слегка проведя пальцем по мраморной каминной полке. Но все-таки — к чему такое сборище различной мелкой ерунды? У хозяина что, безумная страсть к их собиранию? Конечно, обнаружились и две-три по-настоящему ценные вещицы, однако в большинстве коллекцию составляли непритязательные поделки из числа тех, что можно приобрести в Логиуме или в любой лавочке, торгующей привозными редкостями и древностями.

Я оглядела разномастное собрание безделиц и пришла к выводу, что оно не представляет из себя ничего любопытного. Подошла к двери, осторожно приоткрыла створки и высунулась наружу — тихо. Его светлость герцог Дион отнюдь не спешил повидать прибывшего к нему гонца. Долго мне еще здесь сидеть? А если в Обители Мудрости за время моего отсутствия что-нибудь стряслось?

«Перестань, — одернула я себя. — Что там может произойти? Ты начинаешь воображать себя совершенно незаменимой, а это не доводит до добра.»

Тревога не проходила. Пытаясь отвлечься, я пересчитала безделушки, поменяла некоторые из них местами, отчего их расстановка приобрела смутные черты порядка и логичности, и вдруг заметила отодвинутую в самый угол резную шкатулку темного дерева. Почему-то мне захотелось взять ее в руки и рассмотреть поближе — вещица казалась по-настоящему старинной и хорошо сработанной. Оглянувшись на двери и удостоверившись, что из коридора не доносится приближающихся шагов, я аккуратно сняла коробку с полки. Пыли на ней не было — значит, ее поставили сюда не слишком давно. Я повертела ее так и сяк — действительно, подлинная офирская работа, на крышках и стенке вьются резные виноградные листья. Отыскалось даже полустершееся клеймо мастера и я немедленно возгордилась тем, что правильно определила место изготовления шкатулки.

Вещица была довольно легкой, но мне показалось, что внутри нее что-то перекатывается. Я осмотрела крохотную скважину замка, хмыкнула, подумав, что занимаюсь ерундой, затем вытащила самую маленькую из имевшихся у меня отмычек и слегка повертела ею в замке. Почти неслышный щелчок, крышка откидывается, а моему взгляду предстает лежащий на бархатном дне тускло блестящий предмет. Предмет настолько неожиданный, что я, кажется, даже приоткрыла рот от изумления. Не вполне доверяя своим глазам, я осторожно потыкала в содержимое шкатулки пальцем. Твердое, холодное и вполне осязаемое, а значит — настоящее.

Только как оно могло очутиться здесь, в сердце Аквилонии, в доме ничем не примечательного вельможи?

Я, не выпуская шкатулку из рук, на цыпочках подошла к дверям и выглянула наружу. Никого. Боги, сделайте так, чтобы в течении хотя бы ближайшей четверти колокола ни одна живая душа в доме не вспомнила о моем существовании!