Джон Норман - Странники Гора

– А в чем же?

– Вероятно, считается, что только женщина, в высшей степени подчиняемая чужой воле, способная себя подчинить, полностью отдаться, раствориться в мужских объятиях, может быть настоящей, истинной женщиной, и, являясь таковой, она, следовательно, является свободной.

Элизабет рассмеялась.

– Эта точка зрения не для меня; я, в конце концов, американка – свободная женщина! – заявила она.

– Я говорю не об ошейнике и цепях.

– Нет, все это только глупая теория.

– Может, и так.

– Я нисколько не уважаю женщин, способных полностью отдаться мужчине, – встряхнула она головой – Это меня не удивляет, – признался я.

– Женщина – такая же личность, как мужчина, ничуть не меньше – Мне кажется, мы говорим о разных вещах.

– Возможно.

– В нашем с тобой мире слишком много говорят о личностях и очень мало – непосредственно о мужчинах и женщинах как таковых. Из-за этого люди привыкают видеть в человеке прежде всего личность, мужчины уделяют меньше внимания своей мужественности, а женщины привыкают к мысли о недостойности вести себя по-женски.

– Чепуха! Все это чепуха! – Я говорю не о словах, используемых на Земле для обозначения этих вещей и понятий, а о том скрытом за словами смысле, который лежит в основе наших действий.

Она наморщила свой хорошенький лобик. Я продолжил.

– Что если бы нами в гораздо большей степени руководили законы природы, естественный голос крови, а не общественная мораль и надуманные условности? Представь себе мир, где искренние отношения между мужчиной и женщиной, их естественное влечение друг к другу внезапно были подменены требованиями какой угодно морали, лежащей в основе процветания общества как такового, действующей именно на благо общества, а не конкретного человека, общества, склонного воспринимать индивидуума как частичку самого себя, как функционирующую частичку, в которой половое различие отступает на второй план по отношению к профессиональному мастерству?

– Пытаюсь представить.

– Ну а какой, по-твоему, будет результат?

– Даже затрудняюсь сказать.

– Результатом будет наша Земля!

– Свободная женщина не желает подчинять себя мужчине, подстраиваться под него! – возразила Элизабет.

– Мы опять говорим о разньк вещах.

– Возможно.

– Не существует более свободной, величественной и внутренне прекрасной женщины, чем горианская вольная спутница мужчины. Сравни её с наиболее часто встречающимся типом жены жителя Земли.

– Нет, судьба тачакской женщины убога.

– Редко кто из них рассматривается в городах как полноправная вольная спутница мужчины.

– Мне не приходилось встречаться с такой женщиной.

Мне оставалось лишь признать её правоту. Особую грусть вызывало то, что сам я знал только одну такую женщину – Дину.

– Возможно, ты права, – согласился я, – но млекопитающие делятся на тех, кто по природе своей стремится к обладанию кем-либо, и тех, чья природа требует от них быть обладаемыми.

– Я не привыкла думать о себе как о млекопитающем, – рассмеялась Элизабет.

– А кем ты привыкла считать себя в биологическом смысле?

– Ну, если ты хочешь посмотреть на меня с этой точки зрения…

Я ударил кулаком по полу фургона, и Элизабет испуганно отскочила в сторону.

– Вот с какой точки я смотрю на это дело.

– Чепуха! – заявила Элизабет. – Это ничего не доказывает.

– Горианцы тоже признают, что этот аспект не воспринимается женщинами; они не понимают его, боятся и протестуют.

– Потому что это не доказательство.

– Ты все время считаешь, что я хочу принизить женщину, доказать её ничтожность; я же, наоборот, говорю, что женщины удивительны, очаровательны, но становятся такими, лишь научившись отдавать себя любви.

– Глупость! – фыркнула Элизабет.

– Вот почему в этом диком, варварском мире женщину, которая не умеет уступать, зачастую учат этому насильно. Ее просто завоевывают.

Элизабет отбросила голову назад и весело расхохоталась.

– Да-да, – глядя на нее, усмехнулся и я. – Ее уступчивость завоевывается, и нередко её хозяином, который испытывает от этого не меньшее удовлетворение.

– И что происходит с этими женщинами потом?

– Они могут носить цепи или получить свободу, как сложится их судьба; но для того, о чем мы с тобой говорили, это не имеет никакого значения: и в том и в другом случае они делаются по-настоящему женственными.

– Ни один мужчина, включая и тебя самого, мой дорогой Тэрл Кэбот, не толкнет меня на этот шаг!

– Горианцы утверждают, что женщина начинает страстно стремиться к осознанию свой женственности, своего предназначения мужчине именно в момент своего слияния с ним в одно целое – в тот парадоксальный момент, когда она, фактически являясь подвластной ему, его рабыней, достигает максимальной степени свободы.

– Все это так глупо!

– Они утверждают также, что женщина подсознательно страстно желает, чтобы это произошло с ней, но не отдает в этом себе отчета.

– А это уже совершеннейшая глупость!

– Почему же ты прежде вела себя со мной, как будто хотела быть рабыней?

– Это была просто шутка! Шутка!

– Шутка?

Она смущенно опустила глаза.

– Вот почему Камчак отдал тебя мне, – сказал я.

– Почему? – не поняла она.

– Чтобы в моих руках ты познала ошейник и научилась быть настоящей женщиной.

Она посмотрела на меня с удивлением, в глазах её читалось откровенное недоверие.

– Видишь, он думал о тебе, – продолжал я. – Он по-настоящему любил свою маленькую дикарку.

Я поднялся с пола и, отшвырнув в угол фургона свой бокал, направился к двери.

Элизабет вскочила на ноги.

– Куда ты собираешься? – поинтересовалась она.

– Пойду в фургон рабов, – ответил я.

– Но зачем?

Я не собирался скрывать своих намерений.

– Я хочу женщину.

Она не отвела взгляда.

– Но ведь я тоже женщина, Тэрл, – сказала она.

Я промолчал.

– Разве я менее красива, чем женщины в фургоне рабынь?

– Нет, не менее.

– Тогда почему же ты не останешься со мной?

– Завтра, думаю, нас ожидает серьезное сражение, – ушел я от прямого ответа.

– Я могу доставить тебе не меньше радости, чем любая другая рабыня, – настаивала она.

– Но ты не рабыня, ты – свободная женщина.

– Я дам тебе больше, чем они.

– Ты так самонадеянна!

Она горделиво выпрямилась. 

– Полагаю, тебе приходилось видеть девушек на невольничьих рынках, познавших, как и я, прикосновение плети рабовладельца? – поинтересовалась она.

Да, она была права, мне довелось на них посмотреть.

– Ты видел, как я двигаюсь, – с вызовом продолжала она. – Разве это не прибавило бы дюжины золотых монет к той цене, которую можно было бы за меня запросить?