Вадим Проскурин - Эти бессмертные

«Я тоже впадаю в демагогию, — подумал Павел. — Не говорю откровенной лжи, но умалчиваю о тысячах различных нюансов, без упоминания которых мои слова не сильно отличаются от лжи. Наверное, это общая судьба всех пророков».

— Есть простой способ жить так, как я говорю, — продолжал Павел. — Это очень просто, надо всего лишь возлюбить своего ближнего. Не так возлюбить, как вы привыкли, я не призываю долбить друг друга в анус или куда придется, это ваше личное дело, не имеющее к любви прямого отношения. Я говорю о такой любви, когда ты желаешь счастья и благополучия тем, кого любишь, когда твое счастье невозможно, когда несчастен твой ближний. Я говорю о том, что каждый должен любить каждого. Не тратить силы и нервы на выяснение отношений — кто кого сильнее и круче, не придавать значения мелким обидам. Если твой ближний ударил тебя — не спеши мстить, возможно, он сделал это нечаянно. Найдутся те, кто станет злоупотреблять добротой окружающих, но их не будет много, я вас уверяю. Потому что жить в любви и доброте не только полезно, но и приятно. Попробуйте, и убедитесь сами. Достаточно всего лишь сказать вассалу не «повелеваю», а «прошу», не ругать за нечаянную ошибку и не забывать хвалить за хорошо сделанное дело. Не копить заклинания в тайной книге, а делиться ими с сюзереном и своими… Я знаю, в вашем мире нет нормальных семей, поэтому мне трудно описать простыми словами то, к чему я призываю. Но представьте себе, что вы связаны узами более тесными, чем узы, привязывающие вассала к сюзерену, и что эти узы симметричны, что они не предполагают возвышения одного и унижения другого.

— Мы знаем, что это за узы, — вмешался Хортон. — Все, кто идет за потрясателем вселенной, связаны этими узами. Пока нас немного, но мы распространим слово потрясателя по вселенной, и она будет потрясена. И последние станут первыми, и этими первыми станем мы. Судьба предоставила нам великую честь — сопровождать первые шаги потрясателя, и я призываю вас не посрамить эту честь. Я должен признаться: я тоже вел себя недостойно, копил недозволенную магию, относился к вам без должного уважения, считал вас пылью под своими ногами. Но теперь слово потрясателя дало всходы в моей душе, и каждый из вас стал дорог мне, как дорог каждый любимый человек.

Хортон сделал паузу, и Павел воспользовался ею.

— Знаете, в чем главная проблема вашего мира? — спросил он. — Вы не делитесь знаниями, вы копите заклинания и относитесь к ним как к величайшей ценности. Ваши знания о мире отрывочны и разрозненны, вы разучились постигать тайны вселенной. Великие маги прошлого оставили достойный багаж знаний, но вы не преумножаете его, а растрачиваете. Ваш мир погряз в мракобесии, но я верю, что любовь и доброта все изменят. Они позволят вам делиться знаниями, не боясь, что ваш ближний обратит их против вас. Я знаю, в это трудно поверить, но я сделаю так, что вы мне поверите. Я буду учить вас магии, и на мои уроки сможет прийти каждый, кто согласен жить по законам доброты. То, что я только что показал, станет доступно каждому, идущему по пути добра. И тогда мы увидим, сможет ли добро защитить себя.

Хортон склонился к уху Павла и прошептал тихо-тихо, чтобы никто не услышал:

— Ты гений.

4

— Интересно, — сказал Пан. — Гляжу на этого демона и не могу поверить, насколько он стал силен. Я ведь видел его вскоре после призвания, ничего особенного в нем тогда не было. Раб как раб.

— Не ты один его видел, — заметила Изольда. — Мы все его видели, когда Людвиг сражался с Хайроном. А Людвиг, по-моему, присутствовал при его призвании. Правда, Людвиг?

Людвиг кивнул.

— Ты непочтительно обращаешься к сюзерену, — заметила Техана. — Путь доброты не должен отменять правил вежливости. Не так ли, ваше высокоблагородие?

Людвиг едва сдержался, чтобы не скривить губы в гримасе отвращения. Уже не в первый раз Техана подкалывает его подобным образом, и не упрекнешь ее ни в чем, формально она не нарушает правил вежливости.

— Я не так хорошо знаю путь добра, как лорд Павел, — сказал Людвиг. — Но мне кажется, что вежливость состоит не в формальном произнесении подобающих слов, а в добром отношении к собеседнику. По-моему, добро проявляется в том числе и в том, чтобы не унижать своих ближних, тыкая пальцем в каждую допущенную ошибку. Доброта — это умение прощать. Я напал на потрясателя вселенной, я не бросал ему вызова, а просто сжег файрболом то место, где, как я думал, он прятался. Но он был в другом месте, он подошел ко мне сзади, незамеченный, он мог убить меня, но всего лишь оглушил. А потом, когда я пришел в себя, он простил меня. Он произнес тогда много добрых слов, я не запоминал их и не смогу теперь повторить, но тогда он, пожалуй, впервые заговорил о доброте. И потом, когда он узнал, что раб Ивернес предал его, он не стал наказывать этого раба.

— Разве доброта распространяется на рабов? — удивился Пан.

Людвиг пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он. — Никогда об этом не задумывался. Думаю, обычно нет, потрясатель сделал исключение для Ивернеса, потому что тот помогал ему, когда они оба были рабами. Потрясатель назвал это правило каким-то необычным словом, я не вспомню его сейчас.

Неожиданно подал голос обычно молчаливый Устин.

— Твои разговоры с потрясателем надо записывать, — сказал он. — В будущем это станет важной частью легенды о пророке доброты.

Пан рассмеялся.

— Ты неподражаем, Устин, — сказал он. — Я и не знал, что ты знаешь, что такое сарказм.

— Я знаю, что такое сарказм, — спокойно ответил Устин. — Но в тех словах, что я только что произнес, нет сарказма. Я сказал только то, что думаю. А вот о чем думаешь ты, пытаясь направить гнев повелителя на тех, кого он любит, — я не понимаю. То есть я догадываюсь, но эта догадка не из тех, которые стоит произносить вслух.

— Вот это да! — воскликнул Пан с деланым изумлением. — Молчун Устин научился произносить длинные речи. Воистину потрясатель вселенной сотворил чудо! А почему ты думаешь, что его высокоблагородие тебя любит? Насколько мне известно, он любит только двух людей — герцога Хортона и рабыню Бригитту, причем герцога любит пассивно, а рабыню — активно. Только говорят, что лорд Павел отобрал у него эту рабыню, и теперь наш повелитель любит только герцога. А-а-а-а!!!

Первый файрбол ударил Пана в шею, рядом с ухом, а второй влетел прямо в разинутый рот и оборвал крик. Пан упал на землю, он уже не мог кричать, но корчился от боли, даже не корчился, а катался из стороны в сторону. Людвиг перевел взгляд на свои руки и с удивлением понял, что оба файрбола метнул он.