Запрещённый приём (ЛП) - Гамильтон Лорел Кей

Я уже думала о таких вещах на волне планирования свадьбы. В смысле, Жан-Клод бы никогда не пошел в поход с палатками по собственной воле. Даже если бы солнечный свет не представлял для него угрозы — он просто был не из тех парней, которые носят походные ботинки и рюкзак за спиной. Обуви на каблуках у него было больше, чем у меня. Внешний вид ему чертовски важен, а мне — не особо. Я даже не считала это проблемой, пока не выяснилось, что его планы на свадьбу сильно отличаются от моих. Будь он девчонкой, было бы проще. Тогда бы ему досталось восхитительное платье, а мне — смокинг.

— Вы двое молчите потому, что я здесь? — Поинтересовался Олаф.

Я моргнула и поняла, что даже не видела ничего вокруг: ни деревьев, ни машины, ни Никки, ни Олафа. Блядь, я не могу позволить себе витать в облаках рядом с Олафом. Тот факт, что я позволила себе забыться, когда он сидел рядом со мной, заставил мой пульс подскочить в глотку, а сердце — бешено забиться.

— Что я сделал такого, чтобы напугать тебя? — Спросил он, искренне озадаченный. Он даже не ляпнул ничего стремного, типа что ему нравится, как я пахну, когда напугана.

— Она позволила своему вниманию рассеяться, хотя ты сидишь рядом с ней. Она считает себя беспечной. — Ответил Никки.

— Ты сидишь позади нее. Буквально прикрываешь ей спину.

— Я, блядь, могу сама о себе позаботиться, и мой резерв должен прикрывать меня вовсе не потому, что я стала беспечной.

Я злилась на саму себя, и эта ярость хотела выплеснуться на мужчин, с которыми я ехала в машине. Это было нелогично, но гнев вообще редко бывает логичным. К счастью для нас, я работала над своей яростью в рамках терапии. Одному богу известно, что бы я сказала или сделала в ином случае — я могла навсегда испортить свои отношения с Никки или спонтанно пристрелить Олафа. Если до второго когда-нибудь и дойдет, я хочу иметь для этого веские основания.

Олаф бросил взгляд на Никки и спросил:

— Как ты понял, что именно ее огорчило?

— Я прочел ее мысли. — Ответил Никки так, словно не сделал ничего особенного.

Олаф продолжал смотреть на него, а не на дорогу. Мы все еще ехали ровно, машин поблизости не было, но…

— Ты за рулем. — Напомнила ему я. — За рулем, помнишь? Было бы круто, если бы ты смотрел на дорогу, Олаф.

Он еще секунду изучал Никки, потом повернулся назад к дороге.

— Машина отклонилась от курса?

— Нет.

— Анита нервничает в тачках. — Пояснил Никки.

Олаф кивнул.

— Я помню.

Механический голос в моем телефоне, который очень старался звучать, как какая-нибудь британская леди, сообщил, что скоро нам надо будет повернуть. Олаф сбавил скорость, чтобы присмотреться к дороге, но я ничего не видела, кроме кучи деревьев. Это было красиво, но я внезапно словила приступ клаустрофобии, как будто дом или дорога могли позволить мне хоть немного расслабиться.

— Ты слышишь мысли Аниты? — Спросил Олаф.

— Иногда, но ее чувства я улавливаю всегда. — Ответил Никки.

— Ты испытываешь их вместе с ней?

— Нет, но они влияют на меня.

— Как именно?

— Аните неловко, что мы обсуждаем ее вот так, поэтому я должен спросить, устраивает ли ее, что я конкретизирую ее состояние.

— «Конкретизирую»? Не припомню, чтобы тебе были известны такие сложные слова. — Заметил Олаф.

— Я теперь больше читаю.

Я сидела и размышляла о том, что чувствую по поводу этого разговора — помимо того, что мне от него неловко. Наконец, я сказала:

— Ответь на вопрос Олафа. Посмотрим, как пойдет.

— Я — ее Невеста. Очевидно, что моя работа — делать ее счастливой и беречь. Счастье здесь самая трудная часть.

— Потому что ты не понимаешь, как сделать ее счастливой?

— Нет, это я очень хорошо понимаю, и я это делаю. Если я заставляю ее чувствовать себя несчастной, то мне становится так больно эмоционально, что это ощущается почти физически — до тех пор, пока я не исправлю ситуацию. Вот сейчас ей неловко слышать от меня такое, но она велела мне ответить на твой вопрос, так что тут есть свои сложности.

— Это звучит… ужасно. — Заметил Олаф. Он сбавил скорость, чтобы мы спокойно преодолели поворот.

— Я за всю свою жизнь не был так счастлив. — Сказал Никки.

— Но это счастье Аниты, не твое.

— Правда? Я не всегда вижу разницу, но я знаю, что чувствую себя счастливым. Я чувствую, что меня любят и что я в безопасности. Я чувствую себя так, как должен чувствовать себя в семье, будучи ребенком — ну, или как они это показывают в кино и на семейных собраниях в школе. Я всегда ощущал себя изгоем, или, может, другие семьи притворялись на публике, что они счастливы, лучше, чем моя. Пока я не встретил Аниту, я не верил ни в семью, ни в любовь.

— Мы оба социопаты. Ты не можешь чувствовать такие вещи. — Возразил Олаф.

— Я сперва тоже так думал, но что-то в нашей связи с Анитой открыло для меня эти чувства.

— Никки говорит, что я для него — Джимми Крикет (сверчок — прим. переводчика), как в «Пиноккио». — Заметила я.

— Я знаю «Пиноккио». — Сказал Олаф.

— Прости. Ты не всегда понимаешь отсылки, которые я использую.

— Это правда. Спасибо.

— Не за что. — Ответила я.

Дорога расширилась, и мы внезапно оказались в небольшом пригороде, который походил на миллионы других, точно таких же, разбросанных по всей стране, вот только вечнозеленых деревьев здесь было так много, словно кто-то построил кучку домов посреди национального парка.

Я размышляла о том, как здесь красиво, когда Олаф поинтересовался:

— Могу я коснуться твоей ноги?

Он спросил разрешения, как я его и учила, но я не хотела, чтобы он меня касался. Если я позволю себя коснуться, то реально дам ему разрешение, или просто сделаю это под принуждением?

— Твое тело говорит о том, что ты напряжена. Я ничего не сделал.

— Ты спросил разрешения, и это здорово. Я это ценю, но мы сейчас на работе, и я не ожидала, что ты попросишь меня о каких-то романтических штуках, так что это застало меня врасплох.

— В чем проблема? Никто из тех, с кем мы работаем, нас не увидит сейчас, и это не повредит нашему профессиональному имиджу. Никки будет все равно.

— А может и не будет. — Подал голос Никки.

— Почему тебе будет не все равно, если я положу руку ей на бедро?

— Потому что ей не все равно, и она не хочет, чтобы ты это делал.

Я добавила:

— Я обычно не даю лапать меня за ноги раньше, чем через пару свиданий.

— В твоей жизни столько людей, и ты все еще следуешь таким строгим правилам? — Олаф бросил взгляд на меня, наполовину следя за дорогой.

Я вздохнула. В его словах был смысл.

— Все зависит от человека и отношений.

— Ты так много думаешь обо всех своих отношениях? — Уточнил он.

— На самом деле, да, но ты первый начал угрожать, что похитишь меня, изнасилуешь, будет пытать и убьешь, так что я не очень хорошо понимаю, в какую категорию тебя запихнуть, если речь идет о свиданиях. — Я позволила своему смущению превратиться в сарказм.

Олаф либо его не понял, либо просто проигнорировал. Он достаточно хорошо меня знал, чтобы понимать, что я начинаю умничать, когда нервничаю, либо просто потому, что могу это сделать.

— Я понимаю, чем тебя это смущает. Ты для меня тоже в нестандартной категории, и это все усложняет. Я никогда не просил разрешения у женщины, чтобы прикоснуться к ней. Мне это не нравится, но я стараюсь узнать правила обычных свиданий. Ты сказала, что я должен понять основы принципа согласия, и я стараюсь это сделать.

— Ты правда стараешься, Олаф, правда. Ты пиздец как меня удивляешь своим усердием в этом вопросе.

— Спасибо, что заметила.

— Но если я скажу: «Да, потрогай мое бедро», только потому, что ты хочешь меня потрогать, а не потому, что я хочу, чтобы ты меня потрогал, будет ли это согласием, или я просто позволю тебе заставить меня согласиться? И если я соглашусь при таком раскладе, не будет ли это принуждением?

— Это очень замысловато. Я не знаю, что тебе сказать.