Ника Ракитина - Радуга (Мой далекий берег)

— Т-тощий, а т-тяжелый, — заикаясь от напряжения, выдавил он.

— Так брось, — посоветовала невидимая женщина.

— С-сам пойдешь?

Лэти вспомнил все. Вспомнил, как легко дал себя одурачить. Вспомнил, что они все еще внутри Черты.

В обыкновенной пустыне, как следует присмотревшись, всегда можно обнаружить какую-то жизнь: квелые шарики перекати-поля, колючки, скользнувшую в норку шелту… Здесь были только небо и песок.

— П-пойду, — выдохнул Лэти хрипло. Его поставили на ноги. Бывший пленник разрезал веревки.

— Дурак! — сказала ведьма непримиримо.

— Я Савва. У меня слово к Ястребу от Берегини. Знаешь такого?

Смешок вырвался из горла проводника: ну надо же, как раз попали на Ястребиную.

— Ты меня выведи к нему, — проговорил Савва быстро. Лэти хрипло вздохнул и прикрыл глаза.

…Жемчуг и снег. Трепетание паутинки, скользнувший по векам лунный луч. Сосновое веретено, воткнутое в бревенчатую стену. Нет, в березовый ствол. И тяжелые капли, равномерно падающие в пожухлую траву. Колодец. Мох в пазах. Темное отражение. Прозрачная капель сквозь трещины деревянного ведра. Мокрые от дождя метелки трав хлещут по коленям. И выложенные в ряд сухие березовые прутики. Лэти толкнуло в спину.

…Поднявшись с колен, он долго разглядывал на одном из них темно-лиловое пятно — след раздавленной сливы. Пыльные, отягченные сливами ветки торчали из-за деревянных заборов по обе стороны узкой улицы, время от времени роняя сизые плоды. Ветер гонял по серому покрытию мелкие скурченные листья. И там же, среди белых черточек, проведенных на камне, среди слив и ветра застывшая в полупрыжке странно одетая девочка, открыв рот, пялилась на засунутые за пояс Саввы — деревянные — мечи.

7

Пьянящее и яростное возбуждение, владевшее Ивкой, сродни исступлению телесных обрядов солнцеворота, к утру достигло своей вершины. Она чувствовала себя потрудившейся и довольной. Возможно, этот знаменщик Савва и верная Бирн и не заслужили столь строгого приговора, но поделом вору мука. Наконец невестке Крадок представился повод усмирить пограничников — щит Берега, так и норовящий вырваться из рук, такой пронырливый и самостоятельный в решениях. Не стоило сговаривать ведьму-прислужницу на побег, а уж если взялся бежать при ее попустительстве — не стоило рвать сплетения и оружно врываться в опочивальню государыни. Ивка только подивилась Саввиной наглости — даже Ястреб на такое не насмелился. Еще чуть-чуть — и пойти прахом Ивкиным усилиям. Нет, не зря подняла она с постели и переломила усталый ковен, чтобы отдали преступников палачу. Самое время и закрыть для пограничников картину-ключ. «Птицы хранят ключи…» Ивка захохотала, откидывая назад голову с копной непокорных волос, напугав маленькую прислужницу. Немного болели как бы присыпанные пылью глаза. Спать рано. Еще несколько дел. Всего несколько…

— Я хочу выкупаться, Полянка. Подогрей молока. И разведи чашу с медом, только непременно на воде, а то я засну.

И пока прислужница с другими девушками доила коз и кипятила молоко, Ивка ждала над парящей чашей купальни, и лицо ее светилось туманной улыбкой.

…Весть об исчезновении долгожданной заступительницы и смерти ведьм-провожатых настигла ее сидящей по горло в остывающем молоке, с головой, замотанной льняным полотенцем, откинутой на край чаши. Ивка цедила напиток из меда и растаявшего снега, и холод изнутри с жаром снаружи дарили совершенно удивительное впечатление и лучше любого средства прогоняли усталость. Весть причинила мимолетную боль и — как ни странно — облегчение. Ведьма отставила чашку на каменный край и закрыла глаза. Там, у Ястребиной, искали долго. Все же нашли. Образы струились под веками: привязанные к вязу женские скелеты (у мертвых уже нет глаз, чтобы посмотреть, что случилось), смоляные от жара останки в стерне. Девочка-замена не придет. Ведьма послала приказ прекратить поиски. Судьба решила за нее, и теперь можно было самой себе признаться, что она не хотела прихода юной Берегини. Сейчас, когда мир опрокинут, когда государыня умирает, и ползет Черта, и поля зарастают сорняками, звери уходят из лесов, разучаясь понимать человека, и наваливаются неисчислимые беды — когда стали истреблять красоту и ничего не значит прошлая мудрость живущих, нужна сильная власть — а не учить глупую малолетку. Судьба распорядилась. Любая прирожденная ведьма может взять родовой клинок Берега. Значит, и она, Ивка, может. И возьмет.

Она ударила чашей об пол. Зазвенело, сплющилось серебро.

— Полянка! Ковен должен снова собраться не позже, чем через три четверти часа. Здесь. Вытри меня и поспешай.

Жаль, что весть пришла позже Карачуна, холодно подумала Ивка. Придется ждать до Имболга, второго дня лютеца, когда зима встречается с весной. Но зерна, упавшие в окропленную жертвенной кровью землю, дадут обильный урожай.

Сегодня все у нее ладилось. Солнце еще не успело вскарабкаться к закраинам ребристых крыш, когда Ивка поставила обутую в меховой сапожок ногу на первую ступеньку внутренней лестницы в своем доме и широко зевнула, прикрываясь рукавом. Откуда-то на пол натрусилась горка коричневой пыли: опять эта неряха Купавка не прибралась. Но хозяйка не окликнула ее. В доме было тихо. Лишь чуть слышно поскрипывали ступеньки под вкрадчивыми шагами. Заглянув ненадолго в пустую кухню, ведьма вошла в свою клеть. Она давно не спала вместе с мужем, устроив себе отдельную комнатку, где могла засиживаться ночами, встречая нужных людей и принимая послания, где ей никто не мешал, и где она никому не мешала сама. Клеть была тесной и высокой, с единственным до полу окном, вмещающей узкую лежанку при изразцовой печке, высокую укладку, служащую и столом, и деревянное кресло. На сиденье кресла лежала гобеленовая подушка. Ивка снова прислушалась к тишине; поиграв ключами у пояса — давним знаком обручения, — заперла изнутри дверь, наложила засов и стала отпирать замки укладки. Сладкие, столь любимые Ивкой запахи наполнили воздух. Она потянулась в самую глубину, полюбовалась лежащими там льняными пеленами, твердым, как камень, деревянным ножом-атамэ, агатовой резной чашей и прозрачным лектионом с мазью. Вздохнула. Отодвинула. Нажала на дощечку. Ясеневая задняя стенка выскользнула из пазов.

Еще какое-то время провозилась Ивка в глубинах сундука и, выдохнув, с усилием опустила тяжелую крышку. Из граненого кувшина, дивного оттенка лилового стекла налила в парный ему по узору и материалу кубок клюквенной воды, выпила. Швырнула кубок на пол, за ним столкнула кувшин и раздавила осколки каблуком. Тщательно замела на совок, прикрыла платом. Растворила двери.