Светлана Фортунская - Повесть о Ратиборе, или Зачарованная княжна-2

Когда наших бьют — нам не до рассуждений!

Глава девятая, в которой мы воспитываем Егорушку

Лупите своего сынка…

Еще в ту давнюю пору, когда я был человеком, был я знаком с одним котом. Тоже черным, между прочим. Так вот, этот кот выражал свою любовь к хозяевам и их гостям тем, что прыгал им на плечи, желательно в тот момент, когда они к такому выражению любви и ласки не были готовы.

Прыжок осуществлялся со спины.

Человек при этом вздрагивал, вскрикивал и ронял из рук то, что в них, в руках своих, держал.

Так что ничем я особо не рисковал. Ни собой, ни даже Крысом. И пусть некоторые заткнутся, а то выступают тут: «Кот! Как ты осмелился! А вдруг бы он (это Ворон имел в виду нашего чудо-богатыря Егорушку) инстинктивно стиснул бы кулак, и задушил бы Крыса окончательно?»

Ну, так не задушил же!

А совсем наоборот!

Егорушка, конечно же, вздрогнул, конечно же, заорал и кулак — уж конечно же! — разжал. Инстинктивно.

Крыс шмякнулся на пол — хорошо еще, что с небольшой высоты: кушетка была низенькая.

Глаза его закатились, синева покрывала не только нос, но уже и губы, а хвост конвульсивно подрагивал.

— Кончается! — закричал Домовушка, подбегая и подхватывая Крыса в охапку.

— Быстро! — деловито каркнул Ворон, — в ванную! В живомертвую воду его!

И они умчались: Ворон впереди, указывая дорогу, Домовушка, пыхтя под тяжестью дородного Крыса, за ним.

Уж не знаю, как они там пробирались запутанными коридорами шкафа в темноте и без меня — магический огонек засветить было некому, а фонарь, как вы помните, погас.

Но у меня были другие заботы — я занимался нашим младенчиком.

Вы даже представить себе не можете, как он дрыгался и извивался, пытаясь сбросить меня со своей спины!

Как он выворачивал за спину свои пухлые ручки, силясь ухватить меня за хвост — или что бы там ему подвернулось!

Как он норовил перевернуться на спину, чтобы придавить меня своим весом!..

Но я кот упитанный (на Домовушкиных-то харчах!), а Егорушка хоть и вырос «не по дням, а по часам», но все-таки был еще слабоват. И к тому же плохо кушал. В смысле «мало», потому что пока что у него не было времени кушать много.

Пес, надо отдать ему должное, опешил только в первые мгновения после моего такого эффектного появления, а потом кинулся мне помогать, навалившись всей своей массой Егорушке на то место, что ниже спины.

И чудо-дитя сдалось.

Он перестал брыкаться, и только заревел в голос, не утирая слез. И кричал: «Мама! Мамочка!» — так громко, что я даже испугался. Знаете ли, материнский инстинкт — штука могучая, странная и непонятная. А вдруг его вопли достигнут слуха нашей Леонидии, пронизав все эти измерения (пятое, шестое и седьмое), пробьют стену гипнотического сна, и явится к нам Лёня разъяренной фурией — она же нас по стенке размажет, когда увидит, что с ее деткой приключилось!

Зрелище, я вам скажу, было еще то: реки не реки, но полноводные ручьи крови стекали с пухлой деточкиной спины, запятнав девственную белизну кушетки, белый кафель стен, белоснежную шерсть Пса (ну и на меня, естественно, тоже немало попало).

Будучи существом чистоплотным, я в то же время до конца так и не перенял все кошачьи привычки — мыться языком мне как-то претит. К тому же слизывать с себя кровь!.. Человеческую!.. Бр-р-р!!!

Поэтому я спрыгнул со спины Егорушки на раковину умывальника. И открыл кран.

Вода из крана текла — что было странно, если подумать, ГДЕ находилась лаборатория. С другой стороны Бабушка была женщиной мудрой и предусмотрительной, уж верно, она подвела нитку водопровода откуда-нибудь из соседнего измерения.

Я тщательно вымыл лапы и грудь, расчесывая когтями слипшуюся от крови шерсть. Попутно я краем уха прислушивался к воплям за моей спиной.

Егорушка перешел к угрозам типа: «все маме расскажу!», перемежаемым ругательствами, их которых самыми мягкими были «Гады!» и «Фашисты!»

Пес читал мальчику проповедь о том, что нужно слушаться старших, что мучить живые существа плохо, употреблять в речи скверные слова и вовсе нехорошо, а ябедничать отвратительно.

Не, но как вам это нравится! Пес, известный всему миру стукач и доносчик!

Мне даже захотелось на мгновение, чтобы Егорушка таки рассказал Лёне, как мы с мальчиком обошлись — пусть Пес хоть однажды побывает в моей шкуре, небось, потом неповадно будет наушничать!

Но я поборол это мстительное и недостойное желание в зародыше. К тому же мальчик настучит не только на Пса, но и на меня.

— Я предлагаю, — мурлыкнул я, — заняться воспитанием этого субъекта. Здесь в углу имеется прекрасная метла, из которой можно надергать много длинных гибких прутьев…

Мальчик затих, прислушиваясь, и только изредка всхлипывал.

— А зачем? — спросил Пес недоуменно.

— А высечь его. Чтобы неповадно было.

Мальчик завыл и задергался, пытаясь высвободиться.

— Бить детей нельзя! — завопил он. — Не имеете права! Это непедагогично! — смотри ты, какие мы слова знаем!

— Да, Кот, ты, кажется… того… перехватил, — неуверенно проговорил Пес. Но мальчика прижимал к кушетке плотно. — Сечь — это как-то… того… неправильно. Не наш метод…

— Наш — не наш… А он, между прочим, чуть Крыса насмерть не задушил. А, может, даже и насмерть — не знаю, спасут его или не спасут, крысу эту. А завтра он Домовушку раздавит. Или на нас с тобой капканы ставить начнет…

Про Домовушку — это Пса проняло. Любит Пес Домовушку.

Впрочем, Домовушку у нас все любят (даже Ворон, хоть они через день и ругаются). И любим мы его не за то, что Домовушка нас всех кормит, и о нас обо всех заботится. Просто очень он у нас славный, Домовой наш.

Пес в раздумьи поерзал, но все еще не соглашался:

— Так, может, поговорить с ним… Объяснить ему, что так делать нельзя… Он же все-таки еще маленький…

— Ты же ему объяснил уже. Четыре раза — я сам слышал.

— Три! — заорало дитя. — Три раза! А я все равно эту крысу придушу! И тебя, кошак, тоже! И тебя, сукин сын! — на это Пес обиделся. И зарычал.

Но мальчик не испугался.

А зря.

— Давай, — сказал Пес. — Раз он человеческого языка не понимает.

Я быстренько распотрошил метлу.

Прутья были гибкие и упругие — все правильно, в лаборатории, как и вообще в шкафу, время стояло на месте, так что пересохнуть прутья не могли.

Пес всей тяжестью навалился Егорушке на плечи, и я хлестнул мальчика по голой попе. Легонько хлестнул — я же все-таки не садист какой-нибудь.

Мальчик продолжал орать, называя нас не только гадами и фашистами, но и сволочами и извергами.