Валентин Маслюков - Клад

Колча покосилась на покрытый слизью нож в руках хозяйки и решилась вывести ее из столбняка замечанием отвлеченного свойства:

– Это что у вас там… в такой большой кадке?

Ошалело оглянувшись, как бы в раздражении, Шатилиха порывисто схватила деревянный ковш и плеснула в поспешно подставленную Колчей кружку некой темной жидкости.

– Ага, это квас, – догадалась Колча и повела носом. – И вправду квас, – подтвердила она, пригубив напиток. Шатилиха пренебрежительно отмахнулась, сверкнув грязным острием ножа перед глазами гостьи.

– Весь этот страх… я сама виновата, – продолжала Колча. – Зачем только говорить?… К чему это? Кто меня за язык тянет?

Тем же опасным движением ножа Шатилиха отвергла и это замечание – как несущественное, заставила Колчу попятиться и снова опуститься на стул.

– Теперь я уж все скажу. Слушайте. Скрывать ничего не стану. Он пришел во сне. Сам мне сказал – во сне – что он, это Смок, морской змей. Так он сказал. Как бы я догадалась, если бы не сказал? Он был совершенно как человек. Все-все человеческое, только вместо кожи розовая чешуя, такая мелкая… Лицо синее – туча. Глаза пронзительные, шаркнет глазами – словно нож острый. – И Колча покосилась на опасное орудие в руках хозяйки, которое, видно, и подсказало ей это поэтическое сравнение. – Он велел, чтобы я вышла на рассвете к берегу за Лисьим Носом – там меня будут ждать. Сказал и исчез.

– И вы что… пошли? – недоверчиво протянула хозяйка.

– Я не пошла.

Шатилиха понимающе кивнула, признавая такой поворот дела в высшей степени правдоподобным. Потом она подвинула табурет и, не выпуская ставшего торчком ножа, уселась напротив собеседницы.

– Не пошла и на следующий день, хотя Смок мне опять приснился.

Закусив губу, Шатилиха одобрительно кивнула.

– И страшно было спать, вот слушайте, я боялась заснуть. Ведь я уже знала. Я знала, – она понизила голос и опасливо покосилась на вход. – Знала, что он придет. Вот как открылась дверь, открылась дверь и он вошел. Ой, милая, рада бы проснуться, да обомлела. Скрывать не стану: обомлела, вся мокрая, потом прошибло, ноги подогнулись – куда там! зажмурилась, закрыла голову. Только он схватил меня за руку и потащил, да так жестоко-жестоко потащил. Смотри, говорит, что ты наделала. Голос громом гремит, волосы дыбом и молнии трещат. Вот, говорит, что ты сделала. Вижу я тут большое дерево, все голое: ствол черный, голый, ветви голые, только местами на них розовые цветы, такие цветы, как лопухи, одурело пахнут. И младенцы висят.

– Висят? – повторила Шатилиха.

– В пеленках, милая. Слушайте, такими кулечками, как яички, – вот страх-то! И мордашки кругленькие. Смотри, толкает меня Смок: вот они плачут, все плачут! Толкает меня в бок, чтобы укачивала, да ствол корявый – не шевельнешь. А проснулась под грохот бури. Тут я и поняла, что сама эту бурю и раскачала. То не ветку я раскачивала, а бурю…

– Ну и? Пошли вы на утро, куда велено?

Колча многозначительно покачала головой:

– Во сне-то думаешь: как не пойти? Дай только проснуться, бегом побегу. А наступит день, развиднеет – не несут ноги, вот не несут. Как подумаешь, право… Боязно. Вот и пришлось укачивать Смоковых младенцев каждую ночь. И начала примечать, что ни ночь, будто дерево редеет, то один младенец пропадает, то другого не досчитаешься. Один мой заветный кулечек на самой верхушке дерева.

– Знать, то была ихняя девчонка, Золотинка, – догадалась Шатилиха.

Тут растворилась дверь, Шатилиха должна была обернуться к входу и потому не могла видеть, каким уничижительным, хотя и беглым взглядом успела наградить ее Колча. Скрип петель и свет, широким потоком заливший щербатый пол, возвестили о появлении нового лица – это была соседка, состоятельная вдова суконщика Подага – почтенная женщина с большим неулыбчивым ртом. Она высоко приподняла подол нового зеленого платья, чтобы миновать порог и три ступеньки вниз.

Подага, озабоченная главным образом состоянием нового зеленого платья, на которое в горячке разговора ни Шатилиха, ни Колча не обратили должного внимания, тщательно осмотрела предложенный ей чурбан… и осталась стоять. На что ни Шатилиха, ни Колча, опять же, не обратили внимания.

Это случайное и нисколько не относящееся к делу обстоятельство помешало Подаге хорошенько вникнуть в существо разговора. С брезгливой складкой у рта, выражавшей недоверчивое пренебрежение (которое трудно назвать истинно соседским чувством), хотя и без единого возражения, вдова выслушала все, что Колча сочла нужным для нее повторить.

– Именно так она мне вот сейчас все это и говорила, – с чистой душой заверила Шатилиха.

Но даже такое, несомненно, исчерпывающее свидетельство в пользу Колчиной добросовестности, не смягчило вдову, и она позволила себе усмехнуться.

И тут уместно будет заметить, что то же случайное и в высшей степени малозначащее обстоятельство, о котором было сказано прежде, – нехватка стульев на бедной кухне Шатилихи – привело, как впоследствии обнаружилось, к разительным сдвигам в судьбах всего обитаемого мира. Невозможность сесть и проистекающая из этого раздражительность мысли заставили Подагу после недолгого промедления пуститься в рассуждения, которые внезапным и неодолимым толчком направили Колчины помыслы в совершенно иное русло, самым решительным образом сказались на ее дальнейшей судьбе, изменили естественнонаучные воззрения Поплевы и Тучки, задали новое направление начинающейся Золотинкиной жизни и с течением лет, когда упавшие в почву семена созрели, привели к тяжелейшим последствиям для страны и, по-видимому, изменили ход всемирной истории. К добру ли, к худу – не нам судить.

До рокового шага оставались считанные мгновения. Искусно пугаясь, Колча увлекала слушательниц в дебри сновидений и скоро впала в неистовство: явившийся в очередной раз Смок натуральным образом хватился таскать Колчу за волосы и пинать, сопровождая истязания изуверскими угрозами и бранью. Наконец Колча очнулась – покрытая синяками, изувеченная, она едва владела собой. Кое-как, из последних сил добравшись к черте прибоя – после полученной во сне взбучки… могла ли она еще противиться решительным повелениям змея? – добравшись до моря, Колча увидела движущийся своим ходом сундук, который ей сказано было принять со всем содержимым. Но, видно, на Колчино счастье, Смок отчаялся добиться от упрямой старухи послушания – к берегу спешили вызванные тем же способом, через сон, кабацкие пропойцы, забубенные головы Поплева и Тучка. Этим-то, верно, нечего было терять.