Иван Петров - Томчин

На следующее утро не смог встать. Ночью моя болезнь вернулась. Всю работу по уходу за больными делает Цэрэн и те пастухи, или воины, которых он привез. Видел их у входа в юрту, где лежу с другими больными. Наверное, я ему это приказал, но точно не помню, в голове какая-то муть, плохо соображаю. Стараюсь пить бульон и кровь, но мне все хуже и хуже.

Вот уже неделю командую санитарами. Мы не общаемся, но когда мой взгляд натыкается на них, не отвожу глаз, я их просто не вижу. Не хочу видеть. Цэрэн им что-то объяснил, и ко мне они близко не подходят. В остальном пока претензий нет, установленный мной распорядок дня соблюдается неукоснительно: четырехкратное кормление населения стойбища, ежедневная санитарная уборка помещений — в доступном для их понимания варианте — как я надеюсь, хоть дерьмо выносят. Тут, правда, не уверен, что до Цэрэна достучался. Ну а в свободное время — дойка коз и отпаивание тормозящих в выздоровлении.

Эффект есть: больше никто не умер, отдельные личности, как мне сообщил Цэрэн, уже пытались выползать на улицу. Запретил. Сам я это делаю только по нужде. Пригнали еще две сотни всадников, они патрулируют окрестную степь, чтобы никто к нам не приближался. Никто и не приближается, донесений не поступало, правда, мне неизвестно, насколько глубок наш санитарный кордон. В стойбище всадникам доступ закрыт, общаются и передают мясо через повара-санитара, которому, в свою очередь, запрещено появляться в помещениях и контактировать с больными. Намудрил, но иначе не получается, на новую вспышку болезни никакой моей крови не хватит.

Гони, не гони от себя эту мысль, но, похоже, что источник эпидемии — я. Слишком схожи симптомы наших болезней. Я бы сказал, что у меня грипп с сильнейшей простудой, хорошо, что было мало дождей и обошлось без воспаления легких. И кровь моя помогла — умирать перестали. Только почему Цэрэн не заразился — не пойму, он без еды совсем слабый был, какой уж там иммунитет. Выбирать что-то надо — из этих предположений и приходится строить свою врачебную политику, хотя среди выживших (Цэрэн, рассказывая, аж глаза выпучивал!) даже шаман есть. Пусть скорей поправляется и принимает медицинскую ответственность на свою шею. А я коз пойду пасти, видеть их не могу. Не коз, козы-то здесь причем.

Сижу на солнышке, греюсь, коз пасу. Вчера сделал обход больных и ушел из стойбища, дальше сами поправятся. Цэрэн приволок мне подходящие сапоги, привез еду. Он в стойбище остался, да и мы с козами рядом. Санитары притащили и поставили палатку, устлали кошмами, двух коней оседланных пустили пастись, я ж пешком ушел. Стерегут меня, двое так и не уехали, спешились метрах в двухстах и костер жгут, а еще дальше, в паре километров, несколько десятков всадников в цепочку вытянулось. Думают, сбегу, что-ли? А коней для меня тогда зачем оставили? Да пусть делают, что хотят.

Приехал Цэрэн, опять крови просит. Вроде, всадники какие-то прискакали, в степи пять стойбищ от этой горячки перемерло, а пастухи и табуны остались, и там болеют, нужна кровь… В общем, надавил я ему в пятьдесят бурдюков по несколько капель и объяснил, что это в последний раз, больше не дам никогда, пусть обходятся, как хотят.

Если не поможет, эпидемию не остановить, и все впустую. Похоже, я у племени в дойную козу превратился, вот и пасут. Интересно, донесет до их хитрых голов Цэрен, что добром они от меня больше ни капли не получат? Или им все равно?

Через день конница покрыла степь по всему горизонту. Я и не подозревал, что кочевников здесь так много. Спасаются от эпидемии, жаждут припасть к живительному кроветворному источнику. Не передеритесь, дураки, все равно всем не достанется. Или передеритесь — хоть умрете быстро. Ну, что? Сидеть здесь и ждать, пока поделят и подвесят, как тушу на бойне? А, вашу пайку крысы съели, вот кровь и не пошла!

Залез на коня, голова кружится, но еще поиграем напоследок, я вас голыми руками рвать буду, зубами грызть буду, и вам придется меня убить. Я вам покажу, на что способна голая испепеляющая ненависть, и научу, что такое настоящий страх. Вас тысячи, и у меня нет шанса, но я приму свой последний бой. Кажется, даже запел.

Медленно, нагнетая в себе боевую злость, двинулся в сторону вражеской линии. Хватит осторожничать, что я себе — две жизни намерил? Пусть ветер поет в ушах свою прощальную песню, срывает слезы в уголках глаз.

За вечный мир, в последний бойЛети, стальная эскадрилья!

Внешняя охрана расступилась, я пролетел мимо, даже не прислушиваясь спиной, пусть стреляют, им меня уже не остановить. Подошедшее к стойбищу войско выстроилось как на параде, тысячи по две в ряд, "от можа до можа", кто ж так очередь к донору занимает? Держитесь, ловцы человеков. Разогнавшийся конь в прыжке проломил ряда три, вокруг перекошенные рты, слетел с коня прямо на какого-то местного богатыря в железе, вырвал меч у него из-за спины — ага, тот даже среагировать не успел! — махнул им вокруг, справа, слева. Тяжелые удары в спину. Все!

…Надо мной склоняется небесная синь и ласково смотрит в глаза. Земля расстелила мне степь, травы нежно обнимают меня, звери приняли меня как зверя, птицы знают меня как птицу. Я прорасту травой, прольюсь на почву дождем, жадной пастью вкушу кровь трепещущей добычи, малым жаворонком разбужу жаркий летний полдень. Я принадлежу этой планете, я ее нелюбимый блудный и любимый приемный сын, и она никогда меня не отпустит. Я и мои друзья, у которых нет могил, мы навсегда вместе, здесь и сейчас. Пройдет время, прах мой примет планета-мать и смешает его с прахом моих друзей, и мы возродимся в ее творениях, и все это будет повторяться снова и снова.

Надо мной склоняются лица — женские и мужские, молодые и старые.

Мальчик тычет себя в грудь — Цэрэн, — потом показывает пальцем на меня. Ну и что, он меня уже спрашивал и знает, что я не хочу отвечать.

Но мальчик снова и снова взывает ко мне. Это планета желает знать мое имя, она, погубившая Юру, погубившая дядю Колю. И я хриплю ей в лицо:

— Томчин!

…Меня зовут Томчин. И будь ты проклята за то, что это услышала.

Глава 4

Какая-то из лошадей в образовавшейся свалке лягнула меня в спину и выбила дыхание и сознание. В общем, меня потоптали конями, больше ко мне никто и пальцем не прикоснулся. Да я, размахивая мечом и лежа на сбитом на землю богатыре, подсек паре лошадок ноги. Тоже никого не убил, не покалечил, богатырь сразу встал, помог разгрести кучу-малу и устроить на земле меня, потерявшего сознание от ударов копытами. Таким оказался результат моей бешеной одиночной атаки на развернутый, как для парада, тридцатитысячный отряд местечковой кавалерии.