Сила Немногих - Джеймс Айлингтон
Он начинает говорить о потерянном сыне — так тихо, что мне приходится напрягать слух. По большей части рассказывает истории из давних лет. На полуслове его голос обрывается. Он отворачивается — и в этой внезапной тишине раздаётся волна всхлипов и сдавленных рыданий. У меня самого навёртываются слёзы. Я знаю: для некоторых катенские похороны — повод выставить напоказ своё горе, способ продемонстрировать благочестивую скорбь, подобающую патрициям. Но здесь, кажется, всё иначе.
Я вижу перед собой только отца — отца, который всё ещё едва может смириться с мыслью, что любимый сын и вправду ушёл навсегда.
Магнус Терций скоро берёт себя в руки. Заканчивает речь. В его словах нет ни намёка на преуменьшение значимости Каллида для семьи, ни тени смущения от того, что тот был лишь Седьмым в Академии. Это ожидаемо — и всё же я рад, и не только ради памяти Каллида. Если бы Цензор попытался отстраниться от сына, мои поспешные расчёты, обеспечившие мне назначение к нему, утратили бы смысл.
После него говорят другие. Череда искренних хвалебных слов, половина из которых ухитряется восхвалять Терция не меньше, чем моего храброго мёртвого друга. Каллид нашёл бы всё это льстивое лицемерие уморительным.
Речи продолжаются до тех пор, пока последний отсвет дня не покидает небо. Затем — короткая процессия к подножию Некрополя, несколько последних торжественных слов жреца.
И всё заканчивается.
Мы с Эйдином стоим там ещё какое-то время. Молча. Не зная, что делать теперь. Толпа медленно движется — море приглушённых, сдержанных голосов вокруг нас. Многие терпеливо ждут, чтобы выразить соболезнования семье Магнуса Эрициуса. Интересно, сколько из них просто хотят убедиться, что их присутствие здесь сегодня будет должным образом замечено.
— Вис?
Я вздрагиваю от звука голоса. Оборачиваюсь — в нескольких шагах стоит Веридиус, его тёмная тога сливается с тенями. К счастью, один. Его грязно-русые волосы на этот раз аккуратно причёсаны. Мы не разговаривали с тех пор, как он покинул Академию вчера, — не разговаривали с тех пор, как я выбрал назначение в Управление, отказавшись от его предложения примкнуть к нему в Религии. Не разговаривали с тех пор, как он заявил, что пытается предотвратить новую Катастрофу.
— Принципалис.
Веридиус отвечает на моё холодное приветствие озабоченной улыбкой. Его голубые глаза полны такой тревоги, что я почти готов поверить в её искренность. — Похоже, мне нужно будет поговорить с Ульнием, когда вернусь. Тебе ещё не следовало вставать с постели, тем более появляться здесь.
— Он сказал мне то же самое. Спорил со мной всю дорогу до Трансвекта. — Ульний мог бы принудить меня к этому — ему не составило бы труда привлечь стражу, — но лекарь Академии знал, почему я уходил, и оказался лучше этого. Лучше Веридиуса. — Я уже договорился, что завтра в Катене меня встретит врач. — На этом Ульний настоял перед моим отъездом. — Со мной всё в порядке.
— Это замечательно слышать, Вис. Столь стремительное выздоровление — добрый знак. — Ни тени цинизма у Принципалиса. Ни намёка на раздражение оттого, что я вышел из-под его опеки. Только это искреннее, заботливое обращение, в подлинность которого мне до сих пор трудно поверить, даже зная всё, что я знаю. — Я так рад, что…
— Чего вы хотите, Веридиус? — Я вкладываю в его имя нетерпеливую усталость. Я больше не студент и не в том настроении, чтобы терпеть притворство.
Веридиус ненадолго хмурится, затем вздыхает и оборачивается к Эйдину. — Прошу прощения, Эйдин. Не могли бы вы оставить нас на минуту?
Мой друг бросает взгляд на меня. — Разве что? — спрашивает он на Всеобщем, не беспокоясь о том, что Принципалис его слышит. Я был немногословен о том, что произошло во время Юдициума — отчасти потому, что не знаю, сколько ему рассказывать, отчасти потому, что просто не готов об этом говорить, — но он знает, что я виню Веридиуса по меньшей мере в части произошедшего.
— Это ненадолго, — мрачно уверяю я его.
Когда Эйдин отходит на достаточное расстояние, Веридиус приближается. Понижает голос, хотя поблизости никого нет. — Вы думали о том, что я сказал вчера? — Не может быть и тени сомнения, о чём он говорит. Между этим и деревянным игрушечным кораблём, оставленным у моей постели, я почти ни о чём другом и не думал.
— Я сказал, что выслушаю вас, когда буду готов. — Меня накрывает волна лёгкого головокружения. — Прошёл один день.
— А я полагал, что вы пролежите в постели значительно дольше. — Спокойно и плавно, мрачно-сострадательное выражение лица не меняется. Для любого стороннего наблюдателя — просто наставник, утешающий бывшего ученика. — Ваша жизнь окажется в опасности в тот момент, когда вы достигнете Катена. Я пытаюсь предотвратить то, что грядёт, но есть другие, которые, как мне кажется, очень желают обратного — и если они узнают о вашем существовании, вы не будете в безопасности. — Он смотрит мне в глаза. Стараясь вселить в меня осознание серьёзности сказанного.
— Тогда нам с вами придётся проследить, чтобы мы не рассказывали об этом никому.
— Это не… — Он выдыхает. — Я не могу представить, через что вы проходите, Вис. Не могу. Но умоляю вас — не позволяйте боли ослепить вас в отношении того, что происходит на самом деле. У вас есть вопросы, у меня есть ответы, и, боги свидетели, вы достаточно умны, чтобы понимать: они вам необходимы. Когда будете готовы — дайте знать. Я организую Трансвект в Соливагус откуда угодно.
Я подавляю желание ответить очередной пустой репликой и резко киваю.
Как ни горько это признавать, он не ошибается.
— Хорошо. — Ничего видимого, но в этом тихо произнесённом слове ощущается спад скрытого напряжения. Веридиус оглядывается, кажется, собирается завершить разговор, но медлит. — Пока мы разговариваем — ваши друзья. Они волновались о вас.
Я указываю на пустое пространство вокруг. — Очевидно.
— Они рвались подойти в ту же минуту, как закончилась церемония, — укоризненно говорит Принципалис. — Я попросил их не делать этого. Я подумал, что сегодня, из всех возможных дней, это могло бы оказаться скорее подавляющим, чем полезным. Но если я ошибаюсь, я могу дать им знать.
Я смотрю на него. Не знаю, как ответить. Он прав. Я
