Кристофер Банч - Далекие Королевства

Дни проходили, а я со страхом все ждал возвращения Черного искателя и все всматривался в глаза Эмили и слуг. В городе свирепствовала болезнь, мы же избегли дальнейших горестей. Я не знаю, сколько умерло людей, может быть, две тысячи, может быть, и больше.

В ту ночь, когда выпал первый снег, Эмили проснулась с плачем от боли. Я бросился к ней, отталкивая Спото и Элин. Увидев меня, Эмили заплакала еще громче. Я схватил ее на руки и сжал в объятиях, стараясь усилием воли изгнать из нее боль. Она тоже вцепилась в меня изо всех силенок, причитая:

– Па… па… па…

Я дал ей лекарства, чтобы она заснула, и обмыл ее, спящую, в ледяной воде, чтобы ослабить жар лихорадки. Не помогло. Я всю ночь продержал ее на руках, расхаживая взад и вперед и напевая ее любимые детские песенки. Я знал, что нет смысла звать лекаря, но ничего не делать я не мог.

И тут мне вспомнилось средство Халаба, которым он воскресил хорька и поднял меня с постели. Я устремился на заснеженную улицу и отыскал дом продавца зверюшек. Я колотился в его двери как одержимый. Я вывалил ему пригоршню монет за какую-то зверюшку в клетке и побежал домой. Там, обыскав мою комнату, нашел зуб хорька, который повесил мне на шею Янош во время нашего путешествия. Я отнес Эмили, зуб и клетку к алтарю Халаба, где устроил дочку на полу, постелив ей там постель. Нацепив ей на шею амулет, я распростерся ниц перед алтарем.

– Любимый брат, – сказал я, – ты уже помогал мне, молю тебя, помоги и теперь. Эмили умирает. Она твоя племянница, и ты был бы горд, видя, как достойно она представляет фамилию Антеро. О, явись мне, Халаб. Исцели ее от боли. Выгони из моих дверей Черного искателя.

В меня с картины внимательно вглядывался лик Халаба. Мне показалось, что во взгляде его я вижу глубокую печаль, словно его тронули мои мольбы. Собравшись с духом, я достал из клетки хорька. Он вилял хвостом, а бусинки его глаз светились любопытством. Я поместил его в ручки спящей Эмили.

Я посмотрел на лик Халаба:

– Явись нам, брат. Явись нам, я взываю к тебе. Внезапно в комнате потемнело. Я ощутил движение каких-то теней. Эмили застонала, но хорек оставался сидеть у нее в руках, и лишь по его дергающимся усикам можно было понять, что это не просто пушистая игрушка. И тут я услыхал голос:

– Амальрик.

Это был голос Халаба, и мое сердце преисполнилось надеждой. Луч света появился ниоткуда и остановился на Эмили. Я ощутил густой аромат благовоний.

Голос Халаба зашептал:

– Эмили, Эмили…

Эмили заворочалась. Она открыла глаза и улыбнулась, увидев меня. Зашевелился хорек. Эмили опустила глаза и увидела его. Она засмеялась.

– Па, – сказала она, – па. Я заплакал от облегчения.

– Да, родная, – сказал я. – Это тебе. Хорек. У меня был такой же, когда я был маленьким. Хорек. Скажи – «хорек».

– Хорек, – повторила она очень отчетливо, занося новое слово в свою память. Затем она закрыла глаза и глубоко вздохнула. Руки ее разжались, и хорек выскользнул. Еще один протяжный вздох… и она умерла.

Я закричал от горя. Я упал на маленькое тельце с воплями, что нет, такого быть не может. Я уже сам не хотел жить. Ну зачем мне теперь жить? Для чего? Все, ради чего я жил, у меня отобрано.

И тут я почувствовал, что рядом кто-то находится, и голос Халаба окликнул меня:

– Амальрик.

Я поднял залитые слезами глаза и увидел, как он наклоняется надо мной: колышущийся, как поднимающийся дым, но отчетливо видимый. Призрачные губы зашевелились. Он заговорил, хотя и с усилием:

– Жаль… Как жаль…

Рука его поплыла вперед и коснулась моего лица. Я не ощутил ни плоти, ни холода, ни тепла. Скорее прикосновение походило на ощущение чьего-то успокаивающего дыхания на моей щеке.

Вновь послышался шепот:

– Ты должен жить. Не сдавайся.

Я хотел закричать: зачем мне теперь вообще жить? Какой смысл? Вновь дуновение коснулось моей щеки.

– Успокойся, брат, – прошептал он. – Усни, Амальрик. Спи.

Я уснул. Уснул мертвым сном, и никто не мог меня добудиться. Слуги отнесли меня в мою спальню и положили на кровать. Они позаботились о бедняжке Эмили, похоронив ее в саду, рядом с матерью. Я проснулся только через шесть дней. Горе сковало холодом и болью мое сердце. Я бы хотел ее вырезать оттуда ножом, но, размышляя над этой мрачной мыслью, вспомнил просьбу Халаба. И я подчинился, пусть и с громадным трудом. Я ел. Я пил. И изо дня в день перетаскивал свою печаль.

А в городе радость жила вперемешку с горестями. Чума прошла. Черный искатель наелся, и наелся до отвала. Он ушел удовлетворенным, и Орисса была спасена. Но мне все это было безразлично. Жить или умереть, заболеть или быть здоровым – мне было все равно.

А затем как-то поздно ночью в ворота нашего дома постучали. Все спали, утомившись от забот обо мне и моем семействе, поэтому мне самому пришлось пойти открывать. Я отворил ворота и вздрогнул. Израненный, измученный человек сползал по воротному столбу. Это был сержант Мэйн.

– Сержант, – удивленно вытаращил я глаза. – Откуда ты? Что случилось?

Мэйн ответил скрежещущим, хриплым голосом:

– Все пропало, мой господин. Все пропало.

Глава шестнадцатая

РАССКАЗ СЕРЖАНТА

– Что произошло? – расспрашивал я. – Где Янош?

– В… в Ликантии, – с трудом сказал сержант Мэйн. – В их подземельях. А может быть, и хуже того, уже мертв…

Он замолчал. Я обернулся и увидел, что вокруг столпились удивленные слуги. Мы быстренько отнесли Мэйна в дом. Я приказал принести еды и питья, при этом не напоминая домашним, что надо держать язык за зубами. Это и так было у них в крови. Мэйн попытался продолжить рассказ, но я уговорил его отдохнуть хотя бы часик.

Мэйн помрачнел:

– Какой там часик, господин Антеро… Хорошо бы за день выспаться. А может, и вечности не хватит.

Я помог Мэйну добраться до гостиной, где ему уже приготовили еду и питье. Трем наиболее доверенным слугам я поручил опекать его, пока он, изголодавшийся, ел и пил. Затем он уснул. Сжав зубы и набравшись терпения, я прождал четыре часа, понимая, как немилосердно будить его. Его превратившуюся в лохмотья одежду я приказал сжечь. Я видел, он явился без оружия, и, значит, должно было случиться нечто действительно ужасное, чтобы этот солдат лишился своего оружия. Когда Мэйн проснулся, его искупали, помассировали и привели ко мне в кабинет. Я налил ему подкрепляющей травяной настойки, сел за письменный стол и попросил его рассказывать так, как он сочтет нужным. Я ожидал какого-нибудь бессвязного бормотанья, однако плохо же я думал об этом доблестном сержанте, которому впрок пошли все уроки Яноша, включая красноречие.

Измученный, потрясенный, сержант Мэйн докладывал четко и ясно: