Оксана Демченко - Демченко Оксана

   - Прости. Мне было плохо.

   - Я жратву купила, я тащила, я бежала, а ты даже не оглянулся, каналья! - визгливо и жалобно запричитала арпа. - Куда ты прешь, там лес! Вечером нельзя в лес! Понимаешь? Он для охоты донов, застанут - убьют, а не застанут, так нас разбойники зарежут!

   - Да видел я здешних разбойников, - отмахнулся Ичивари. - Было бы, на кого глядеть. Идем, мне в лесу спокойнее. Найдем речку, я знаю, там впереди есть вода. Надо вымыться после города.

   - Ты чё, двинутый на мытье? Да я в этот год уже мылась, весной, ны... Плохой лес, я от... ну, не важно, плохо тут и все! Один старый хлаф болтал, что тут большая шайка. Что они даже на кареты нападают. И что лачуга у них возле озера. Костес, я умоляю, я на колени... не надо, не пойдем, ны-ы...

   - Ны, - передразнил Ичивари. - Лаура, все будет хорошо. Еще никогда мне не было худо в лесу. Поле куда противнее, голое оно, нас издали видно.

  Арпа нехотя кивнула, указала рукой на мешок, осознавая бесполезность спора. Ичивари подхватил, удивился тяжести груза, вскинул на плечо и понес. Лес был сух, лес просил дождя и жалобно шелестел, скорее даже гремел лишенными влаги листьями. Трава поникла и пожухла. Но склон под ногами ощутимо горбился, затем переломился и струйки звериных и человечьих тропинок заскользили прихотливым неровным курсом к воде. Запахло влагой - живой, настоящей, родной. В густых сумерках Ичивари уложил мешок на выбранной крохотной полянке, стащил рубаху и пошел к воде.

   - Сиди тут, огня не разводи, не шуми, - едва слышно велел он своей спутнице, добывая из своих вещей нож. - Я слышал людей и коней. Там, далеко. Проверю и вернусь.

  Глаза Лауры были двумя черными озерами страха, она кивнула и прикусила пальцы поднятой к лицу руки. Задышала часто, свернулась клубком у мешка и вцепилась в него, то ли оберегая, то ли просто прижимаясь к привычному...

  Махиг за кустом сбросил и штаны, остался в одной набедренной повязке - и заскользил вдоль реки, радуясь праву и возможности быть собой, человеком леса и даже дикарем. Поглядев на то, что бледные называют цивилизацией, он уже не находил ничего зазорного и обидного в таком определении. Да, он дикий, он любому лесу - не чужой, и потому ни один бледный тут ему не соперник... Ичивари задумчиво шевельнул бровью: а ведь точно: не один тут бледный поблизости. На дальнем берегу реки у каменной дороги - целая шайка лихих людей. Переплыв неширокий поток, махиг выбрался на склон и стал учитывать разбойников. Трое у дороги с одной стороны, столько же с другой, еще двое на дереве, с луками, и дальше трое, у всех пистоли. В лощине переступают кони, с ними оставлен слуга. Махиг недоуменно оглянулся на реку. Идти назад? Так ведь долго в засаде этим людям, мало знакомым с лесом, не просидеть. Те, кого ждут, вот-вот появятся.

  Еще в городе Ичивари пообещал себе не лезть более в дела бледных, слишком чужие и непонятные, почти всегда похожие на ловушки и обманки. Но речь идет о жизни и смерти. Отворачиваться тоже никак не получится.

  Покосившись в сторону обладателей пистолей, махиг осторожно попросил асхи о малой помощи. Порох на полке часто отсыревает, так что осечка - дело случая... почти. Туман у реки вроде стал попрохладнее. Ичивари вплотную подобрался к затаившимся противникам у самой обочины. Замер, слился с ночью и превратился в слух. Над бледными роилась мошкара, и эту особенность людей моря махиги заметили давно: чужих лесу почему-то жестоко жалят. Лишенные полноты правой души возвращаются с самой безобидной малой прогулки опухшими и больными, они опасаются змей и - вот ведь странно - змеи таких ощущают, злятся и норовят укусить. Люди в засаде шипели, вздыхали, иногда звучно шлепали себя по щекам и рукам. То есть ловили людей своего же круга - слепых и глухих в лесу. Прошел час, Ичивари почти решил для себя, что ожидание затянулось и угрозы для припозднившихся путников нет. Все бледные знают дурную славу леса, если даже Лауре она известна. Не поехали на ночь глядя, вот и все...

  Стук подкованных копыт донесся издали, вспугнул и прогнал размышления. Скоро шум разобрали и разбойники, зашевелились, проверяя последний раз оружие и убеждаясь, что никто не спит, даже пошептались, окликая друг друга. И затихли. Звук копыт приближался, дополняемый перестуком колес. Первым показался верховой. Он скакал ровной рысью и вез довольно яркий фонарь, словно издеваясь над самим собой и намеренно себя же ослепляя. Как можно увидеть врага, если ты сам на свету и видишь лишь то, что попало в его тесный круг? Отставая от передового метров на десять, ехали еще двое, при саблях и пистолях. В десяти метрах за ними - еще двое. Махиг недоуменно пожал плечами: при таком соотношении людей он бы не счел успех засады очевидным... Не удивительно, что притаившиеся не шумят и просто пропускают всадников! Вот и карета. Запряжена четверкой коней! Ичивари сразу догадался - именно эту красивую повозку и назвала новым словом Лаура. То есть в книгах оно встречалось, но в памяти тогда не осело, слишком бесполезное, малопонятное.

  Когда карета въехала на мост, обладатели пистолей попытались выстрелить, то есть щелкнули курками почти разом - три осечки... лучники спустили тетивы чуть позже, карета уже миновала мост и кони двигались мимо засады, обе стрелы впились в шеи передовой пары лошадей, те захрипели, спотыкаясь и путаясь в упряжи. Взревел в голос рослый разбойник у самой обочины, поднимаясь и шагая к карете, последний раз скрипнувшей колесами и замершей. Еще двое поймали под уздцы выживших коней. А охрана... Ичивари зло оскалился: всегда у бледных двойное дно, ну всегда! Охраники - и верховой с фонарем, и следующие за ним попарно четверо - продолжили скакать, даже не обернувшись. Еще два верховых двигались за каретой, они резко осадили коней у моста, развернули - и удалились туда, откуда недавно явились... Стоящий у самой кареты человек звонко и демонстративно хлопнул в ладоши раз, еще и еще.

   - Господа, нас не обманули, славно! Простая добыча, зато сколь занятная! - Он подошел к дверце, почти скрывшись из поля зрения махига за каретой, хлопнул по ее стенке и хозяйски потянулся открыть. - Когда я жил в столице, эта сакрийская бледа была горда и не приняла мои ухаживания. Напрасно.

  Ичивари вздохнул и сердито качнул головой. Почему на нелепом берегу он постоянно ввязывается в чужие дела и так же неизбежно нарушает данное себе слово? Почему здесь ничто не решается логично, открыто и однозначно? Махиг сетовал на жизнь, наблюдая, как открывается дверца кареты на дальнюю сторону дороги. А сам бережно, без звука, опускал в траву тело второго из лучников. Краем глаза отметил: обладатели пистолей перезаряжают оружие медленно, на них можно пока и не тратить время, потому он сразу шагнул ближе к обочине, за спину единственного мужчины, оставшегося сторожить закрытую дверцу кареты: двое, таившиеся рядом с ним, теперь держали коней. Ичивари уже был в полушаге от торопыги, тянущего саблю из ножен и нащупывающего край дверцы... Пальцы дернулись в конвульсии, когда махиг передавил слабую шею и с отвращением оттолкнул тело в кусты.