Маргарет Уэйс - Драконы Исчезнувшей Луны

— В чем дело? Почему ты шпионишь за мной?

Всмотревшись пристальнее, он узнал своего преследователя и сразу презрительно скривился.

— Ах ты жалкий попрошайка! Убирайся, у меня нет денег...

И умолк на полуслове, непроизвольно вцепившись в меч и почти вытащив его из ножен.

— Ты разве не хромал? Где твой костыль?

— Я его бросил, — усмехнулся бродяга. — Он мне больше не нужен. Мне ничего не нужно и от тебя, господин, — добавил он почтительным тоном. — Напротив, я хочу кое-что тебе предложить.

— Оставь это себе. Я ненавижу твой род! Уходи и не возвращайся, иначе я прикажу отправить тебя в тюрьму. — Галдар протянул руку, намереваясь оттолкнуть нищего.

Неожиданно ночные тени начали мерцать и искажаться. Ветки деревьев затрещали. Листья и сучья посыпались минотавру на голову. Пальцы его прикоснулась к поверхности, твердой, как рыцарские доспехи, но при этом не имевшей ничего общего с их холодной сталью — она была живой и теплой.

Галдар сделал шаг назад и изумленно поднял глаза: перед ним стоял синий дракон.

Минотавр пробормотал нечто невразумительное.

Дракон с видимым удовольствием сделал глубокий вдох. Похлопав своими огромными крыльями, он потянулся и выдохнул:

— До чего же я устал находиться в этом тесном человеческом теле!

— Но... Как... — Галдар все еще не мог прийти в себя.

— Не важно, — сказал тот. — Меня зовут Рейзор. Я слышал твой разговор с Миной и ее обещание взять тебя с собой при условии, что ты найдешь дракона-воина для битвы с Малис. Если ты говорил серьезно и у тебя хватит мужества осуществить задуманное, то я к твоим услугам.

— У меня хватит мужества, — рыкнул минотавр, еще не оправившийся от шока. — Но тебе-то это зачем? Все твои сородичи разбежались, и, надо признать, в уме им не откажешь.

— Я служу... вернее, служил маршалу Медану. Ты знал его?

— Да. Я встречался с ним, когда он навещал Повелителя Таргонна в Джелеке, и был впечатлен его умом, храбростью и благородством. Воистину он являлся доблестным рыцарем старой закалки!

— Тогда тебе должны быть понятны мои мотивы, — заявил Рейзор, гордо тряхнув головой. — Я мщу за маршала и хочу, чтобы это было ясно с самого начала.

— Я принимаю твое предложение, синий дракон! — воскликнул минотавр. Душа его наполнилась радостью. — Я отправлюсь на битву с Малис во славу моего командира, а ты — в память о своем. Это сражение воспоют в веках!

— Я не увлекаюсь пением, — холодно сообщил Рейзор. — Да и Медан им тоже не славился. Моя единственная цель — убить красную уродину. Когда она нападет?

— Мина сказала, что завтра утром.

— Завтра утром я буду готов.

18. На рассвете

Перед самым рассветом земля под Оплотом содрогнулась, вышвырнув еще спавших горожан из постелей, скинув на пол и разбив вдребезги всю глиняную посуду, заставив зайтись в дружном лае городских собак и ударив по и без того напряженным нервам.

Не успело землетрясение прекратиться, как к Храму потянулись люди: хотя никто не делал никаких официальных объявлений, все рыцари и солдаты в городе уже знали о предстоящем нападении Малис. Те, кто не был этим утром на дежурстве (да и те, кто был, тоже), покинули свои казармы (а потихоньку и посты) и собрались у входа в святилище. Они явились сюда в надежде увидеть Мину и услышать ее заверения о том, что все будет хорошо и победа останется за ними.

Вскоре девушка вышла из Храма. Обычно прихожане приветствовали ее радостными восклицаниями, но сегодня они молчали и просто глядели на нее с неподдельным благоговением.

Мина была облачена в блестящие доспехи — черные, как морская вода в зимнюю пору. Забрало ее рогатого шлема украшал золотой ободок, а на груди у нее красовалось изображение пятиглавого дракона, который, когда она очутилась на солнце, начал зловеще светиться и менять цвета, так что одним он казался красным, другим — синим, третьим — зеленым.

Узнав доспехи, толпа взволнованно загудела: раньше они принадлежали Повелителю Драконов, сражавшемуся на стороне Такхизис во времена легендарной Войны Копья.

Сейчас в руке, одетой в перчатку, Мина тоже держала Копье, горевшее так ярко, словно оно вобрало в себя все лучи восходящего дневного светила. Девушка победно вскинула его над головой, и пришедшие встретили ее жест громкими криками «Мина! Мина!», которые раскатились по горам и поколебали долины подобно новому землетрясению.

Мина опустилась на одно колено, и шум мгновенно стих — верующие присоединились к ее молитве. Кое-кто призывал Единого Бога, однако большинство продолжали повторять ее имя.

Поднявшись наконец на ноги, Мина повернулась к тотему, видневшемуся через распахнутые двери Храма. Она вручила свое сверкающее оружие жрице в белых одеждах, стоявшей рядом с ней, и прихожане немедленно стали перешептываться о том, что раньше эта девушка была Соламнийским Рыцарем, а теперь вот перешла на сторону Единого Бога и только что приняла от Мины Копье, которое сама же для нее недавно вымолила. Соламнийка крепко сжимала его, но лицо ее при этом было искажено от боли, и она постоянно кусала губы, как будто боялась заплакать.

Подойдя к тотему, Мина положила ладони на два огромных драконьих черепа, лежавших в его основании, и прокричала какие-то слова, смысла которых никто не понял, а затем отступила на пару шагов и воздела руки к небесам.

Над грудой мертвых голов появилось странное существо, похожее на громадного дракона, и те, кто находился поблизости, отшатнулись, испытывая инстинктивный ужас.

Коричневая чешуйчатая кожа монстра туго обтягивала его череп и туловище, обрисовывая каждую черточку скелета: круглые диски шеи и позвоночника, крупные ребра массивной грудной клетки, толстые и тяжелые кости лап и более тонкие — хвоста и ступней. Были видны даже сухожилия, связывавшие отдельные части тела в единое целое. Отсутствовали лишь сердце и кровеносная система, ибо кровью этой ожившей мумии являлась магия, а сердце ей заменяли ненависть и жажда мести. Размах ее сухих и жестких крыльев был поистине колоссальным: их тень накрыла Оплот, погасив солнечные лучи и превратив рассвет во внезапную ночь.

Восторженные восклицания оборвались. От гниющего трупа исходил запах смерти, вселявший в души людей отчаяние, и это было гораздо хуже любого страха, поскольку страх лишь пришпоривает храбрость, в то время как глубокое отчаяние убивает саму надежду. Многие не выдерживали подобного зрелища и опускали головы, словно в болезненном предчувствии собственной смерти.

Заметив угнетенное состояние окружающих, Мина пожалела их и, решив поделиться с ними своей уверенностью, запела песню, которую они слышали уже много раз, только теперь она вкладывала в нее несколько иной смысл: