Карина Демина - Ведьмаки и колдовки

 И Себастьян отвернулся, не способный смотреть на это лицо. Древнее добро не менее беспощадно, нежели зло…

 Пламя сжигало гнев.

 И хлопья душ оседали на пол.

 Они больше не кричали, но лишь плакали, и голоса их сводили Себастьяна с ума. Кажется, не только его. Матеуш побледнел, заткнул уши, но это не спасало от призрачных слез. Габрисия шептала, кажется, молитву. Мазена держалась… не надолго их хватит.

 — Хватит, — сказал кто-то. — Они не виноваты… они просто устали…

 Белое пламя гасло. А Ядзита, подняв юбки, решительно ступила на пол.

 — Я слышу вас, — она села на пол и протянула руку. — Эржбета, твой блокнот с тобой? Дай мне, пожалуйста.

 — Зачем?

 — Я запишу имена… не бойся, они тебя не тронут. Верно? Они просто хотят, чтобы о них вспомнили…

 Поверила ли Эржбета, Себастьян не знал, но стиснув зубы, она ступила на белое покрывало.

 Шаг.

 И второй.

 Смех колдовки вязнет в шелесте чужих голосов. И кажется, если Себастьян прислушается, если даст себе труд сосредоточиться, то он тоже услышит.

 Имена.

 Всего-то… или он не понимает чего-то? Имя — просто имя… звук… и жизнь. А светлые глаза Ядзиты вовсе побелели. Туман обнял ее, лег невестиною фатой на рассыпавшиеся волосы, укрыл шалью плечи. Туман и вправду не причинит ей вреда.

 Обережет.

 Успокоит.

 И расскажет о том, как все было, а Ядзита запишет его истории, все до одной, с тем, чтобы отнести их в храм, обменять на поминальные восковые свечи.

 — Что ж, — Аврелий Яковлевич смахнул с рукава липкие нити тумана. — Вот так оно и вышло… пусть девочки посекретничают, а мы с вами, дорогая тещенька, займемся иными делами.

 — Что ж, — в тон ответила колдовка. — Займемся…

 …слеза Иржены, перламутровая капля, которая долго не поддавалась Себастьяновым попыткам растереть ее в пыль, а после так же долго не растворялась в самогоне, лишила колдовку сил.

 Почти.

 Она, набрав полные горсти собственной крови, отчего-то буровато-желтой, будто бы гнойной, швырнула ее в лицо ведьмаку. И кровь разбилась на капли.

 А капли стали тьмой.

 — Шалишь, — с укором произнес Аврелий Яковлевич, от тьмы отмахиваясь, как отмахнулся бы от докучливых мух. И та пеплом осыпалась на пол.

 — Шалю, — колдовка ступала мягко.

 Она преображалась, превращаясь в нечто, сохранившее лишь отдаленное сходство с человеком. Буреющая истончившаяся кожа облепляла кости и сухие тяжи мышц.

 На пальцах прорезались когти.

 Сверкнули в полутьме клыки изрядной величины… и Себастьян не сомневался, что клыки эти, равно как и когти, изрядно остры, а потому лучше держаться от них подальше. Правда, получится ли…

 — Ш-ш-шалю… — повторила колдовка, и черный распухший язык ее коснулся губ, по-прежнему красных, ярких. — Играю… поиграем вдвоем, ведьмак? Ты и я… ты и…

 Она выбросила руку, полоснув по палито, и отменное сукно, на которое давали годовую гарантию, расползлось лохмотьями. Почернел сюртук, да и кожа под ним, белая, обманчиво тонкая, пошла сыпью, которая моментально оборачивалась язвами.

 — Поиграем, — Аврелий Яковлевич поморщился, видать, рана причиняла боль. — Отчего ж не поиграть-то…

 Он толкнул раскрытой ладонью воздух, и к колдовке метнулись рыжие плети огня. Они схватились за подол платья, поползли, поглощая и шелк, и шитье, и белый жемчуг, который осыпался пеплом…

 — Всего-то?

 Пламя погасло.

 — С-слаб… и с-слабеешь… кыш…

 Призраки, сунувшиеся было к колдовке, отпрянули. И Себастьян кожей ощутил их ненависть и страх, который был сильней ненависти.

 — А так?

 Пол норовил расползтись под ногами Аврелия Яковлевича, которому пришлось ступать по тонким белым пальцам, по рукам, и кости громко хрустели под каблуками начищенных его туфель.

 — И так можно, — Аврелий Яковлевич крутанул трость и вытащил из-под полы палито бубен.

 Голос его, громкий, будоражащий, заставил тьму замереть, и призраки, облепившие Ядзиту, отпрянули было, но вновь потянулись к ней, уже в поисках защиты.

 — Убей, — сухо произнесла колдовка, не дожидаясь, пока голос бубна оглушит и хельмову тварь.

 И демон, который слишком долго ждал, встрепенулся.

 Он все еще был силен, пусть и мир этот, и самое место тянули из него силы.

 Слишком тесное тело.

 Слабое.

 Слишком упорядоченный мир.

 Жесткий.

 В нем демону было неудобно, и неудобство это порождало гнев… но теперь путы, сдерживавшие его волю, ослабли. И демон заревел…

 …от голоса его дом содрогнулся, а Себастьян и вовсе оглох, потерялся будто бы, не то во тьме, не то в тумане. Он сам, кажется, кричал, и не он один…

 …Габрисия упала на колени, уткнувшись головой в ноги Матеуш так и не убрал ладони от ушей, и теперь из-под ладоней выползали красные струйки крови… Эржбета счастливо лишилась чувств. Мазена держалась на упорстве Радомилов, пыталась улыбаться даже, но побелевшие руки ее вцепились в черный камень алтаря.

 — Ишь ты, какого громкого нашла, — восхитился Аврелий Яковлевич, вытирая кровь рукавом. — Изыди.

 Демон от этакой наглости опешил.

 Ведьмаков он, конечно, не любил, но и не сказать, чтобы боялся… и ныне повернулся к человеку, собираясь изничтожить его.

 Благо, план имелся.

 Пальцы, руки, голова… и живот вспороть, чтобы кишки выпали… почему-то вид собственных кишок жертв пугал, демон это помнил по прошлому опыту, но нынешняя жертва пугаться не думала, но лишь повторила безмерно усталым голосом:

 — Изыди, кому сказано…

 И к голосу ее присоединился другой, существа не менее древнего, нежели сам демон. Это существо, за которым стояла мощь Пресветлого леса, имело право повелевать. А когда демон попятился, все ж он не собирался сдаваться так легко, существо вытянуло руку и, растопырив пальцы, легонько толкнуло воздух. И неведомая сила выкинула демона из слабого, но такого необходимого в этом мире тела… эта сила вывернула его наизнанку, швырнула в мир, который с готовностью опалил нежные крылья хаоса.

 Мир вцепился в демона тысячами игл, растягивая, разрывая на клочки.

 И тот, кто еще недавно мнил себя всемогущим, взвыл в отчаянии, призывая извечную тьму.

 Она услышала.

 Замерла на грани, не смея пересечь ее. Она, жадная, безразличная, что к чужакам, что к собственным детям, потянулась к демону, обвила, спеленала коконом, вытягивая остатки сил, лишая воли и разума… хаос питался хаосом, и себя же раздирал в клочья.