Максим Сиряченко - Чумные

Алхимик взял трость и вышел из дома, оставив записку на столе: «ушел искать тебя, вернусь к утру». Первым делом он направился в сторону храма, вернее, к зарослям, которые высились за ним. У него было чувство, что что-то случилось, что-то плохое, от чего Ванесса убежала. Так же, как из дворца во время бунта или как из дома после смерти отца.

«Но больше ведь никто не умер? — Спросил он и понял, что его вопрос лишен смысла. На Зеленом берегу теперь почти каждый день кто-то умирал, а чаще всего трупов становилось больше на несколько сразу. — Что могло случиться такого, чтобы она опять убежала? Пожалуй, только чья-то смерть. Больше ее расстроить здесь ничто не может».

Какие-то мысли складывались у него в голове, а потом сложились в законченную мысль. Филипп знал только одного человека, который был ей дорог (себя он не считал, да и не осмелился бы так смело это утверждать из-за своего характера), и исчезновение Ванессы приводило к неутешительным выводам. Нил умер? Нет. Нет и нет, не мог этот юноша умереть, если ему и отпущен срок, то он не так краток.

И все-таки мрачное ощущение в ночи подсказывало лекарю, что так и есть.

«Ладно. А не может ли быть так, что моя подопечная скрылась по какой-то другой причине?» — Подумал он и понял, что знал ответ заранее, только не хотел себе признаваться. Ванесса не убегает от трудностей, которые может решить, она их решает, порой в жесткой форме, и для нее это не причина для грусти.

В мрачной тишине Филипп шел к развалинам храма. Луна сияла в небе.

Ванесса не вздрогнула, когда на лестнице послышался звук шагов и треск камушков под подошвами. Какая-то ее часть уже смирилась с тем, что лекарь ее найдет, и единственный протест, который вызвал у нее этот звук, так и остался у нее в душе, невысказанный.

Как и в прошлый раз, девушка сидела на балконе, глядя на остатки того, что раньше было садом. Только теперь она не думала о том, как жить дальше. О чем тут было думать? Смерть Нила была для нее ударом, который не смог сломить ее внутренне. Погнул, искорежил, наполнил тьмой и безразличием больше, чем все предыдущие смерти родных и близких, но не сломал. Это было главным. Сейчас она не думала о том, как быть дальше, думала о том, как быстро пройдет горе и боль утраты. Зато она поняла кое-что важное, как ей показалось.

— Филипп, знаете, есть такое слово, «пережить». — Сказала она в темноту, не глядя. Она не сомневалась, что он стоит в том же месте, что и в прошлый раз, и все слышит и понимает. Голос ее был доверительным и только немного грустным. Однако лекарь не позволил себя обмануть: он ощущал идущие от нее черные волны боли.

Филипп только по этой фразе понял, что его худшие опасения подтвердились. Он молча подошел ближе и встал рядом.

— Пережить разлуку, пережить какое-то горе. Обычное слово, да? Но почему «пережить»? Почему не прожить? Как перешагнуть, только пережить. Пропустить отрезок жизни, не обращая на него внимания. Имеется в виду, что это неблагоприятное время закончится раньше, чем человеческая жизнь. Поэтому «пережить». Прожить дольше, чем беда, перешагнуть через нее и жить дальше. И я вот думаю, что мне будет тяжело пережить все это.

Она еще долго молчала. Лекарь чувствовал, что она хочет что-то сказать, он даже знал, что именно. Но все-таки ему очень хотелось, чтобы его предположение было страшной ошибкой.

— Я любила его, а он умер. — Проговорила она тем же голосом, глядя на мраморные руины.

Его сердце все равно подпрыгнуло и провалилось. Филипп не смог сдержаться и выругался. Довольно мягко и даже культурно.

— Нил?

— Нил. — Ответила девушка и вкратце рассказала обо всем, что произошло. О том, как священник с Нилом принесли Андора, ужаленного скорпионом, и про их с Нилом разговор. Продолжила бессонной ночью, извинением за то, что извела его порошок и потеряла ножницы. Закончила на том, что нашла тело юноши в деревне.

— Ты вернешься домой? — Спросил лекарь прямо. Внутри него вдруг появился страх, что из-за этого горя Ванесса вновь попытается убежать от мест и предметов, связывающих настоящее с прошлым.

— Вернусь. Куда я денусь? У меня же ничего нет, кроме нескольких книг и знаний. Из них дом не построишь, и еду не вырастишь.

— Хорошо. — Вздохнул он, скрывая облегчение. — Тогда пошли сейчас. Я понимаю, что тебе тяжело, но с твоей стороны было неразумно так поступать. Нас ждет работа. Больные. Эпидемия.

— А вот к этому у меня нет ни малейшего желания возвращаться, Филипп. Я никуда не иду, по крайней мере, сейчас.

— Что это значит?

— То и значит. Черт, да что тут непонятного?

— Повторюсь, я знаю как тебе сейчас тяжело…

— Ни хрена ты не знаешь. — Сказала она без злобы.

— Да, не знаю. Я никогда не терял родителей и любовь жизни. Я только представляю это. Но я потерял свою первую ученицу, которую по-настоящему любил, опекал так же, как опекаю тебя. Она умерла от голода. Так что мне знакома горечь утраты… Но тем, кто умирает от чумы, сейчас тяжелее. Им нужна твоя помощь.

— Передайте всем этим больным и умирающим от чумы, что мне не до них.

— Это наша работа. Их жизни зависят от нас. От тебя и от меня. Пока ты тут сидишь и жалеешь себя и того, кого уже не вернуть, умирают те, кого еще можно спасти. Можно было бы.

— И что теперь? Что мне жизни крестьян? Я как белка в колесе целыми днями, а взамен слышу «спасибо» от вас и лишь стоны от боли от черни. Как будто так и должно быть! Как будто я не могу наплевать на них и бросить. Я прекрасно вижу, что они страдают и умирают, но я, черт возьми, тоже страдаю, и не меньше! О них забочусь я и получаю взамен ничего, а обо мне кто позаботится?.. В любом случае, я не собираюсь возвращаться к ним.

— Сколько я тебя знаю, ты всегда была сильной. Почему на этот раз раскисла?

— Даже не знаю. Может, у меня месячные, или потому, что я съела что-то не то? А может, потому, что у меня умер отец месяц назад? Может, потому, что я сегодня потеряла того, кого любила? У меня, черт, ничего не осталось. Никого и ничего! И ты еще спрашиваешь, почему я раскисла!?

— Не сердись. Я не это имел в виду.

— А что?

— Ты лекарь. Когда умер твой отец, ты не усомнилась в своем призвании. Почему теперь?

— А кто сказал, что я хочу бросить свое ремесло?

— Ты. Если ты называешь себя лекарем, то, будь добра, как говорил мой учитель, засунуть язык в задницу и лечить. Ты отказываешься лечить, значит, ты не лекарь. Я думаю, ты сама это понимаешь и я ничего для тебя шокирующего не открыл.

— Да, верно. Вы ведь помните, я спрашивала вас, выйдет ли из меня лекарь без сострадания? И вы ответили, что да. Так вот, Филипп, я еще и эгоистичная. Они страдают, но для меня своя рубашка ближе к телу. И все, что творится вокруг… Мне плевать на них, мастер, вы уже знаете, я стала лекарем не для того, чтобы помогать людям, а для того, чтобы учиться. И я хочу учиться, а не носиться с больными, убитыми, умершими от чумы. Я чувствую себя монашкой в храме Деи. Не этого я хотела, Филипп, и не хочу. Хотела знаний, опыта, а получила… Сами видите, что я получила. Сорвалась и обвисла, как порванная струна.