Валентин Маслюков - Побег

— Обделался от страха! — раздался исполненный здравомыслия голос. Юлий вздрогнул — одними зрачками, — тотчас же сообразив, что они подразумевают всего-навсего укравшего вино малого.

— Почему вино? Зачем мех? — строго спросил Юлий, повернувшись на табурете. А Чеглок, возвращаясь к своим задушевным помыслам, неприметно покосился на поросенка.

— В том-то и де-ело! — воскликнул малый, приседая в каком-то остервенении. — Ну вот же! — мотнул он мехом. — Да! Я ходил за вином! Именно! Что и толкую! — Он едва не захлебывался словами от невозможности высказать все сразу и чем больше торопился, тем больше болтал лишнего.

— Ну-ну, — сухо сказал Юлий.

— Вот что, приятель, березовой каши не пробовал? Так я велю тебя высечь — в назидание брехунам и трусам! — добавил конюший в тон государю.

— Что он такое говорит? Что говорит? Как можно? — опять захлебнулся малый. — Они уже здесь! Тут же… Вот, вы сидите! Сейчас попрут! Ух! Затопчут! Говорю же, за вином ходил. Говорю, а никто не слушает. Тут нигде ничего: в Ольховатке, в Добричах, в этой, будь она проклята, Гуще — хоть шаром, государь, покати, охотников много. Мужики все попрятали и за деньги не дают. За деньги, я говорю, не дают…

— Короче! — оборвал конюший. Тяжелый взгляд вельможи в блистающем золотном кафтане не остановил простолюдина.

— Я хитрее сделал, государь, — продолжал он, не запнувшись, — побежал вперед, где полки-то еще не бывали. Туда, по дороге, — неопределенно отмахнул рукой за спину, в сторону леса. — Тогай деревня — ничего, ладно! Дальше! Верст пять отмахал, если не больше, деревушка в четыре двора и кабак при дороге. Стал я с ним торговаться, хочет, выжига, тридцать грошей за ведро. Ладно! А тут глянь — батюшки! — железная сила ломит, только пыль столбом. Жуть! Без числа, государь, без числа!..

— А вино все же не бросил? — усмехнулся Поплева.

— …Я бежать! Всю дорогу бежал!

И, как в кошмарном сне, тяжело приподнялся Юлий, опираясь на стол, — на далекой опушке среди зелени кустов засверкало начищенное железо… всадники… Острым глазом можно было разобрать крошечные стяги на тонких навершиях шлемов.

— Бейте тревогу! — опомнился Юлий.

— Начальники по полкам! — не своим голосом взревел конюший, отбрасывая поросенка.

В мгновение ока содрогнулся разбросанный, заставленный шатрами и повозками стан, все пришло в беспорядочное движение. Одни хватались за оружие, другие бросались ловить коней, третьи лихорадочно собирали вещи, тогда как иные куда-то уже бежали. Скакали, едва не сшибая заметавшихся людей, всадники. Находились еще и такие, которые пытались валить шатры — совсем очумев, ибо и речи не было спасти что-нибудь, кроме жизни. Заколотились в лихорадочном ознобе барабаны, захрипели трубы, их раздерганный щенячий вой наполнял сердца страхом.

Горстки отчаянных удальцов хватило бы теперь, чтобы лихим налетом опрокинуть четырнадцатитысячное войско. Побежали бы сто человек — ринулись бы за ними тысячи. А когда бегут четырнадцать тысяч рехнувшихся от ужаса мужчин, поздно уже взывать к разуму, угрожать и стыдить. Остановить их нельзя уже никакой силой, пока они сами собой не рухнут — от изнеможения. Четырнадцать тысяч бегущих — это толпа, гонимая не одним только страхом, но стадным чувством прежде всего, то есть своего рода бесстрашием наоборот. Ибо стадное чувство придает трусу невиданную отвагу, способность отринуть и долг, и честь, и привычку повиноваться — затоптать всякого, кто встанет на пути. Чудовищная смесь: бесстрашный страх. Это неодолимое месиво.

Войско могло и не побежать. Ватага вражеских витязей могла завязнуть во взбаламученной гуще ополченцев и погибнуть в считанные доли часа. Но ничего ведь нельзя было сказать наверное: побегут или не побегут. Ринется противник вскачь, копья наперевес, или останется на опушке леса, удовлетворенный зрелищем беспорядка? И сколько их там — кучка нечаянно наехавших удальцов или скрытое до поры войско? Все тут решалось случаем, неустойчивая громада заколебалась — если рухнет, то без возврата. Что ж оставалось Юлию? Перехватить случай.

Выступившие из леса витязи были облачены в железо, в нагрудники и в кольчуги, и это произвело впечатление на людей, свыкшихся уже с мыслью, что с появлением волшебного огня век железных доспехов кончился. Но Рукосил, выходит, думал иначе. Или великий государь Юлий безнадежно напутал.

— Измена! — раздавались потерянные вопли, ничего не выражающие, бессмысленные и тем более жуткие.

Однако же, потрясение, надо думать, оказалось взаимным. Вражеские витязи — были это, очевидно, перекинувшиеся на сторону чародея полесские владетели со своей боевой челядью — медлили, пораженные размерами раскинувшегося на версту стана, дальний край которого терялся за гребнем пологой возвышенности. Ничего подобного на стороне государя изменники, как видно, не ожидали. Да и было их не много, пятьдесят или шестьдесят копий, — больше не видно.

Оголтелая суматоха по всему стану принимала тем временем признаки лихорадочной, но все ж таки осмысленной деятельности. Вчера вечером Юлий не зря свирепствовал, принуждая войска расположиться на ночлег по полкам, недаром гонял он утомленных, вышедших из повиновения, смешавшихся безличными толпами людей, заставляя их подтянуться к своим знаменам. Теперь же двенадцатой доли часа хватило начальникам, чтобы привести в чувство людей и развернуть знамена. Толпа обратилась войском, и сквозь заполошенный испуг барабанов, стенания труб прорывалось уже нечто мужественное и призывное.

Ополченцы еще метались, не в силах покончить с приготовлениями и сборами, которые, может статься, заслоняли от них сражение, когда выстроились лучники и копейщики передового полка — народ все бывалый, приученный повиноваться зову трубы и искать глазами знамя. Поручив конюшему ополчение, Юлий с малой свитой поскакал на передний край стана, чтобы выставить боевое заграждение.

Неспешным, но решительным шагом двести выстроенных четырехугольным отрядом копейщиков двинулись к лесу по пологому уклону. Вплотную за ними рассыпались густым, растянутым поперек дороги роем лучники. Каждый из них прихватил с собой один или два коротких кола.

Витязи Рукосила с бело-синими лентами на шлемах привольно переезжали с места на место, выказывая нарочное пренебрежение к этому пешему наступлению, от которого всегда могли уклониться. То и дело приподнимаясь в стременах, Юлий приглядывался к противнику и, кажется, определил, что ватага витязей поредела, часть из них оттянулась назад и скрылась в бору. Не трудно было предположить, что они поскакали с донесением и вернутся вместе с главным войском. Когда? Если верить свидетельству ополченца, то вражеское войско не заставит себя ждать.