Сергей Осипов - Ночная охотница

– Только последние три дня. Когда обнаружился твой старый телефон, стало ясно, что ты в Праге; круг поисков сузился, и…

– Телефон, – кивнула Настя. – Понятно. То есть…

То есть, когда Смайли пришел к Альфреду, он знал, что Настя где-то там, он просто разыгрывал комедию, говорил с Альфредом, но обращался к ней. Все эти «тут пахнет женщиной» и «я забочусь об этой девушке»… Театр одного мелкого и назойливого актера, на которого Насте хотелось разозлиться, но с другой стороны – а за что? Она сбежала, а Смайли сделал вид, что так оно и должно быть. Пусть девушка побегает, познакомится с новыми людьми, и не только людьми, наберется ума…

– Понятно, – сказала Настя.

Девушка вроде и в бегах, но в то же время ее держат на длинном и невидимом поводке. Если они смогли найти телефон, который она отдала Иннокентию, а тот его продал каким-то темным личностям, выходит, что телефон был непростой; вот и выходит, что телефон был способом следить за ней. Отсюда выглядывал закономерный вопрос: чем же тогда Андерсоны лучше Леонарда и рыжеволосой стервы по имени Лиза? И те и другие постарались надеть Насте колокольчик на шею, только у одних он имел форму продвинутого мобильного телефона, а у других – не менее продвинутого червяка.

– Понятно, – задумчиво повторила она. – Ну что же, Армандо, было приятно с тобой повидаться. Даже в такой обстановке.

Армандо молча кивнул и вышел; времени на эмоции в его рабочем графике не было предусмотрено. Настя вздохнула и снова посмотрелась в зеркало. За эти три минуты никаких кардинальных улучшений с платьем не случилось, а вот план побега нужно было немного подправить, ибо бежать теперь нужно было не только от Покровского, но еще и от Армандо. С другой стороны, теперь не надо было никому звонить; люди Смайли и так прекрасно знают, где находится Покровский и в чем его ценность. И когда они обнаружат, что Настя волшебным образом исчезла, то им не останется ничего другого, как поспешно сцапать Покровского и попользоваться им по полной программе, пока и с ним не стряслось какого-нибудь волшебства.

Так что у Андерсонов все должно было быть в порядке. Не маленькие, сами о себе позаботятся.

Это была вполне оптимистичная мысль, но, глядя в зеркало, Настя испытала и нечто вроде дежавю, вспомнив, как однажды она уже стояла перед зеркалом, набираясь отваги перед кое-какими важными шагами – а проще говоря, готовясь сбежать от Филиппа Петровича, – но потом словно из ниоткуда возникла Лиза, и события приняли совершенно иной оборот…

Она отрицательно помотала головой своему собственному отражению. Хватит уже иных оборотов. Извини, Армандо, но у меня свои планы на вечер.

Покровский все еще маялся возле газетного киоска, то и дело прикрывая лицо журналом; он был больше обеспокоен своей скрытностью, чем высматриванием Насти, так что та без проблем прошмыгнула к выходу из аэропорта, выскочила на улицу, осмотрелась и юркнула за забор, отгораживавший строительную площадку нового крыла аэропорта. До этого она успела бросить переданный Армандо мобильник в тележку с багажом, улыбнувшись собственной зловредной находчивости, – теперь Андерсоны будут ее искать в Берлине или в Риме.

Деревянный настил, по которому она торопливо стучала каблуками, никак не кончался, и Настя попросту юркнула в щель между фанерными щитами, отгораживавшими стройплощадку. Оказалось, что от аэропорта она ушла не слишком далеко, но по крайней мере спряталась за шеренгу высоких сосен. Отсюда было видно и слышно, как подъезжают и отъезжают машины, но саму Настю разглядеть было невозможно, к тому же кто-то в порыве невероятной предусмотрительности вкопал за соснами простую деревянную лавку, на которой словно написано было: «Сядь, передохни. И, между прочим, совсем не окрашено».

Так она и сделала, села и передохнула. А также перекусила треугольным сандвичем, прибереженным от обеда в самолете. Затем достала деньги, пересчитала, не потому, что подозревала недостачу, а потому, что деньги сейчас были чем-то вроде талисмана, единственной осязаемой гарантией, что Настя может добраться до дома. Других гарантий не было, вот и оставалось трогать купюры, чувствовать их в своих руках, перекладывать их с места на место; оставалось надеяться, что эти деньги наконец-то проявят свою покупательную способность и купят для Насти действительно ценную вещь – покой.

– Покой – это хорошо.

Настя вздрогнула.

– Многие из живых стремятся к покою, и в конце концов они обретают этот покой. На кладбище.

Настя огляделась по сторонам, а потом даже посмотрела вверх, как будто там мог обнаружиться громкоговоритель на воздушных шариках.

– Это все в голове, Анастасия, – снисходительно пояснил низкий мужской голос. – Все в твоей голове. Настоящий разговор один на один возможен только таким способом.

– Люциус, – тихо проговорила Настя, и тот согласился. – Люциус, – повторила Настя, уже погромче и порешительнее. – Убирайся из моей головы.

– А я там не буду ничего трогать, – саркастически отозвался Люциус. – Просто посмотрю.

– Убирайся.

– А повежливее? Знаешь, в былые времена за такой тон я бы выжег тебе мозги, чтобы дым из ушей пошел.

– Былые времена – это ведь такие времена, которые ушли и больше не вернутся, так? Значит, я могу себе позволить такой тон.

– Можешь, – согласился Люциус. – Еще ты можешь пилить сук, на котором сидишь, плевать в колодец, из которого пьешь, и делать тому подобные разумные вещи. Я ведь зашел, чтобы просто поговорить, просто поздравить.

– Поздравить с чем? – насторожилась Настя.

– С принятием правильного решения.

Настя растерялась, и Люциус наверняка почувствовал это. В следующие несколько секунд все слова как будто выветрились у нее из головы, пришла оглушительная пустота, а затем пустота обрела форму большой бальной залы, за которой Настя наблюдала как бы немного сверху. Зала была пуста, и только лишь посередине темнела одинокая фигурка, черты которой разглядеть было невозможно. Затем фигурка стала дергать головой и махать руками, одновременно в голове Насти зазвучал голос Люциуса, и стало понятно, чья же это фигурка держит речь посреди пустынной залы.

– Меня учили, что бесполезно разговаривать с толпами, ибо существа, собравшиеся в толпу, теряют свою сущность и становятся частью новой сущности, этой самой толпы, животного тупого и злобного. А с животным бесполезно разговаривать, его можно только колотить дубиной. Поэтому разговаривать нужно с каждым существом отдельно, отбив его от стада и забравшись ему в мозг. Только так можно чего-то добиться. Ты согласна, Анастасия?