Наталья Васильева - Черная Книга Арды

Как мало сделано — и как. же мало осталось сил… Все отдано Арте без остатка, и — нужен ли я теперь?..

Тень чужого, знакомого до саднящей боли в груди голоса. Слова шли извне, и он не решался понять — кто говорит с ним, почему сейчас с ним — так…

Но на всем в Арте — отблеск мысли твоей, во всем — отзвук Песни твоей, часть души твоей, и пламя ее зажжено сердцем твоим — разве этого мало? И разве не ищут люди встреч с тобой, знания и мудрость твои — не опора ли им, рука твоя — не защита ли им? Не опускай рук — в них Арта…

Мои руки… - он горько усмехнулся, разглядывая тяжелые наручники на запястьях, и у нее больно сжалось сердце. Что я могу? Один, без этих людей, я уже бессилен. Скорее не я — они защита мне. Мое время на исходе — и кто вспомнит обо мне? Впрочем, так ли уж это важно… Ортхэннэр будет сильнее меня во всем. Я — уже ничто.

Не говори так!.. Он — часть твоей души, продолжение твоего замысла… сын твой. Да, ты прав — он многое свершит; но плох тот учитель, чей ученик не посмел или не смог стать равным ему: ты ведь его Учитель… И не смей, не смей думать, что ты — ничто! Если учитель отрекся от своего пути, опустил руки и покорился судьбе — что делать ученикам? Ты — защита людям, а они в свой час станут защитой тебе, и не по твоему приказу — по велению своих сердец. И Память будет жить. И Звезда твоя будет гореть над миром…

Что проку в звезде? — я не всесилен и не могу помочь всем, хотя их боль — моя боль, и радость их — моя радость… а они ведь надеются на меня…

Что проку было бы в свободе людей, если бы боги хранили их ото всех бед, делали бы все за них, а им оставалось бы только желать? Любовь и милосердие богов стали бы карой для них: там, где исполняются все желания, нет места познанию и свершению, не к чему стремиться — и сами желания умирают.

Но ведь эти люди гибнут за меня!

Не за тебя. За свою свободу, за свою землю, за тот Путь, который избрали сами. Или ты хочешь отнять у них право выбора ?И разве не за то же, Тано, сражались и мы ?

А та, чей крови мне не смыть…

Учитель… - срывающийся шепот, — Учитель, Мелькор, мэл кори — ведь я вернулась!..

Впервые — он поднял взгляд, не ожидая увидеть ничего, кроме ночного сумрака, страшась этого, с неясной безумной надеждой…

Темные с проседью волосы, бледное до прозрачности юное лицо, то же — и иное, и глаза — те же глаза…

Он протянул к ней руки над звездным пламенем светильника:

— Элхэ!..

Он сознавал, что это был сон, видение, бред. Потому что невозможна встреча вне времени, встреча сквозь тысячи лет — как стрела навылет. Через тысячелетия — не соприкоснуться рукам. Только — словно прикосновение прохладного ветра к ладоням…

ЗЕМЛЯ-У-МОРЯ: Прощание

202 год I Эпохи

Он шел по прозрачному светлому осеннему лесу — рассвет встретил его в дороге, и печальное солнце цвета молочного янтаря, затянутое облачной дымкой, стояло сейчас высоко над горизонтом.

Золотисто-коричневый шуршащий ковер листвы стелился ему под ноги, можно было идти долго, не думая об отдыхе, но он все-таки опустился на покрытую пружинящей палой хвоей землю в тени темных лап вековой ели. Медленная поздняя осенняя бабочка устало опустилась ему на колено и замерла, греясь под лучами бледного солнца; так тихо, что слышно, как шуршат, чуть вздрагивая, черные с отливом в зеленый металл крылья…

Крылья. Он почему-то не подумал об этом. Наверно, живя среди людей, привык считать себя одним из них, да и просто хорошо было — идти и идти, вдыхая горьковатый запах сухих листьев.

Осторожно, чтобы не спугнуть, он протянул к бабочке руку. Она повела усиками и медленно перебралась к нему на пальцы, цепляясь за кожу тоненькими лапками. Он усадил ее на плечо, и она снова замерла, распластав крылья, — черно — изумрудная брошь.

Он пошел вперед — медленно, но уже не останавливаясь, лишь на мгновение задержался у молоденькой рябинки, чтобы сорвать несколько кораллово-красных ягод. У рябины был вкус осени — горчащий, с кислинкой; вкус дороги без возврата и светлой печали.

На исходе дня он пришел к Долине Ирисов. Странно было видеть белую пену поздних цветов — будто снег выпал. Ветерок донес легкий неуловимый запах — и, словно это придало ей сил, бабочка взмахнула крыльями, еще раз, и еще и, вспорхнув с его плеча, медленно полетела в долину.

Крылья.

Черные, как непроглядная ночь, они медленно распахнулись за его спиной, наполняя душу отчаянно-счастливым чувством полета и ледяного ветра высоты, бьющего в лицо. Он замер, полуприкрыв глаза; крылья резко рассекли воздух — боль ударила в плечи двумя острыми клинками, и он сразу понял все. И с глухим стоном медленно опустился на землю, уткнулся в нее лицом, все еще не находя сил поверить…

Вот и все. Больше мыслей не было. Он скорчился на земле, только теперь ощутив ее предзимний холод, вздрагивая всем телом, не в силах встать. Острые бурые хвоинки кололи лицо; он медленно перекатился на спину и замер, глядя в высокое и уже недоступное небо. Чувство смертельной усталости и опустошенности охватило его. Сам себе он казался сейчас сухим листом, лишь на несколько мгновений ощутившим радость полета, — и, став землей, забудет ли это…

Вот и все.

Он лежал, раскинув руки — ладонями вверх.

Небо потемнело, зарядил мелкий дождь, затянул тонкой кисеей Долину и лес, сделал дальние горы похожими на низкие кучевые облака… Он лежал не шевелясь — не было сил даже поднять руку, стереть с лица холодные капли. Вскоре морось и вовсе прекратилась, небо расчистилось, и показались первые звезды.

Так и будет. Арта выпьет его до капли, как земля пьет этот недолгий дождь. На что нужна чаша, если нечем наполнить ее вновь? Наверно, уже не будет ни больно, ни страшно: останется только это чувство звенящей пустоты — пустоты, которую нечем заполнить. И куда, зачем тогда идти ему, что делать с бесполезным своим бессмертием…

А ночь смотрела на него ясными и печальными глазами звезд, и помимо воли он начал вслушиваться в ту Песнь, которую никогда не узнаешь до конца, даже прожив тысячи лет, — загораются и гаснут звезды, рождаются и умирают миры, а Песнь живет…

Он медленно поднялся, постоял, вытряхивая запутавшиеся в волосах хвоинки, и, осторожно ступая по живой земле, пошел по краю Долины, пытаясь различить в Песне Арты отдельные мелодии — гор, цветов и трав… На этот раз Белый Единорог не вышел ему навстречу. Ничего, он останется на ночь в доме Наурэ и уйдет на рассвете, простившись с Учеником, с Долиной, с Единорогом, с этой землей… И ему мучительно захотелось хотя бы эту последнюю ночь провести не в одиночестве: он ускорил шаги, чтобы быстрее добраться до узкой змеящейся тропинки, ведущей к дому в горах.