Лиланд Модезитт - Инженер магии

Пергун берет кружку и направляется в тот угол, где идет игра.

Сев в седло, Доррин едет по раскисшему снегу к мосту, присматриваясь к ближайшим домам. Еще не поздно, однако почти все окна темны, а если где и есть свет, то тусклый, какой может давать единственная свеча или плошка. Да и дым, несмотря на холод, поднимается лишь из немногих труб.

Цена на пиво выросла вдвое. Холодно и темно, однако люди почти не зажигают ни очагов, ни ламп. И при этом Джаслот молится о долгой зиме.

За мостом дорога схвачена морозцем, а сугробы по обе ее стороны высотой чуть ли не по пояс. А вот огней в придорожных домах так же мало.

Подъезжая к холму, откуда начинается подъем к его дому, юноша ежится при мысли о том, скольких людей в Спидларе погубит долгая, холодная зима... и ранняя весна.

XCVII

Доррин идет по тропке, которую проложил в снегу между своим домом и домом Риллы. Утром опять шел снег, и сейчас ветерок гонит поземку поверх утоптанного наста. Над головой нависают тяжелые серые тучи, однако нового снегопада пока не предвидится.

Юноша оглядывается на кузницу — предполагается, что Ваос мастерит там сейчас полку для инструментов — и улавливает над дымоходом дрожь подогретого воздуха. Стало быть, огонь разожжен.

У Риллы все как обычно. Какая-то толстая старуха с покрытым красными пятнами одутловатым лицом заходится в надрывном кашле, а когда приступ кончается, пытается отдышаться и хрипит, словно вместо легких у нее неотрегулированные мехи. Человека, сгорбившегося рядом с очагом, бьет озноб, хотя он находится вблизи огня и кутается в несколько рваных одеял.

Эти люди Доррину незнакомы, а вот стоящих в углу худенькую женщину и ребенка он узнает прежде, чем Фриза успевает спросить:

— А сегодня ты покажешь лошадку?

Девочка делает шаг ему навстречу, продолжая одной ручонкой держаться за линялые брюки матери. Мерга одета в пастушью овчину, такую же как у дочери, но более вытертую и рваную. Лицо ее кажется еще более изможденным и печальным, чем обычно, однако следов побоев ни у нее, ни у ребенка нет. Женщина смотрит в дощатый пол, стараясь не встречаться с Доррином взглядом.

— Выпей-ка вот это, — говорит между тем Рилла толстухе.

— Фу, как гадко воняет, — кривится та.

— Ты часом не хочешь выхаркать свои легкие? — урезонивает ее целительница.

Рилла подходит к Доррину и, покосившись на Мергу с Фризой, говорит:

— В последний снегопад Герхальм ушел из дому, а вчера Асавах нашел его тело.

— Но почему? Неужели он ушел навстречу бурану только потому, что потерял возможность бить свою жену? — тихо, чтобы никто не услышал, спрашивает юноша.

— Герхальм работал, когда ему было велено, делал только то, что ему велели, и получал ту плату, какую хозяин считал справедливой. Он зависел от погоды, от урожая, от настроения хозяина, от всего...

— Ты хочешь сказать, что этот малый был не властен над собой и в его воле находились только его жена и ребенок. А когда и погода, и урожай, и, соответственно, настроение хозяина стали такими, что хуже некуда, а я отнял у него возможность помыкать близкими, ему больше не захотелось жить?

Рилла кивает.

— Беда в том, что Мерге теперь некуда податься. Она не настолько крепка, чтобы работать в поле.

— Тьма! — восклицает Доррин, понимая, что матери и ребенку грозит голодная смерть. — Что же делать?

— Вообще-то мне говорили, что Мерга неплохо готовит и могла бы стать кухаркой. Она и была в услужении, пока не понесла от Герхальма.

— Я просто не... — сокрушенно бормочет Доррин. — Попробую что-нибудь придумать. Только вот...

Его прерывает громкий, настойчивый стук. Старая целительница подходит к двери и впускает плотного мужчину в длинном плаще из синей шерсти.

— Могу я видеть целителя, господина Доррина? — спрашивает он, снимая свою шляпу затянутыми в кожаные перчатки руками.

— Это он, — отвечает Рилла, указывая на юношу.

— Мастер Доррин? — обращается к нему мужчина, не глядя на остальных присутствующих.

— Да, это я.

— Меня зовут Фанкин, я работаю у купца Финтала. Его жена заболела — у нее сильный жар и что-то вроде воспаления. Господин Финтал просит тебя незамедлительно ее осмотреть.

Слова купеческого подручного вежливы, но звучат натянуто: чувствуется, что ему велено быть учтивым и он выполняет хозяйский наказ.

Стоящая за спиной Фанкина Рилла кивает и со значением указывает на поясной кошель.

— Мне потребуется немного времени. Я должен закончить здесь и собрать кое-какие снадобья, которые могут понадобиться твоей хозяйке. Ты можешь подождать здесь или...

— Я подожду у двери.

Доррин поворачивается к Мерге и Фризе.

— А лошадку покажешь? — снова спрашивает девочка. У Доррина пересыхает во рту.

— Я слышал, у вас несчастье... время тяжелое... мне так жаль...

— Ты сделал то, что считал наилучшим, мастер Доррин. Лето прошло неплохо, и мы уже надеялись... — Мерга качает головой, и глаза ее наполняются слезами.

— Я, — бормочет Доррин, — мог бы взять кухарку и служанку, только вот... с деньгами у меня... разве что за крышу и стол...

Покрасневшие глаза Мерги ловят взгляд Доррина:

— Я не приняла бы предложения, сделанного из жалости, но... — мать умолкает, глядя на темноглазую девочку.

— Это вовсе не из жалости. Мне... я и раньше подумывал...

Молчание затягивается. Фанкин с порога напоминает о себе кашлем.

— Мерга пока может побыть у меня, а тебе надо бы пойти с человеком Финтала, — со значением говорит Рилла и, склонившись к уху юноши, шепотом добавляет: — Нам, целителям, не так часто выпадает возможность разжиться золотишком.

— Так-то оно так, — отзывается Доррин, косясь в сторону Фанкина. — Но лучше бы она с девочкой пожила у тебя, пока я не отгорожу для них каморку на складе.

— Говорила я тебе, — мягко напоминает Рилла, — что ежели кто налагает на людей проклятия, так эти проклятия со временем к нему же и возвращаются.

— При чем тут проклятие? Разве невозможность бить беззащитную женщину можно назвать проклятием?

Фанкин подается вперед с явным желанием услышать как можно больше.

— Возьми вон тот кисет, — предлагает Рилла. — Там бринн, звездочник, кора ивы...

Кивнув, молодой целитель берет кисет, добавляет к нему несколько маленьких матерчатых мешочков с другими травами и заткнутый пробкой флакончик с настоем ивовой коры.

— Помни, — тихо напоминает ему Рилла, — у купцов водится золото и получить с одного из них за труд сполна вовсе не зазорно.

Доррин при этих словах вспоминает о том, что только что согласился нанять служанку, в которой вовсе не нуждается, но перед которой считает себя виноватым. Когда он проходит мимо толстухи, та снова заходится кашлем, и юноша мимоходом касается ее чувствами. Оказывается, при всей своей нездоровой полноте, женщина недоедает, и хворь усугубляется ее слабостью. Сколько народу умрет от болезней не потому, что они смертельны, а потому, что у людей просто не хватит сил на борьбу с недугом! Многие не переживут зиму, а ведь Фэрхэвен, возможно, еще не приступил по-настоящему к враждебным действиям.