Алексей Семенов - Травень-остров

К ночи поднялся ветер, и огни звезд трепетали и мрели в его неистовых порывах, будто слезящиеся глаза. Шумел под холмом ольховник, шелестели кусты, и ко звукам этим примешивались какое-то бормотание, конское ржание, обрывки возгласов, плача и смеха, музыки арфы, бубна и свирели, песен. Новый натиск ветра надул плащ, закрывающий проем, будто ветрило, и сдвинул один из камней, коими прижат был к стене нижний край ткани. Пламя костра тут же съежилось и заметалось из стороны в сторону, беспорядочно, как космы, разбрасывая свои языки. Буквы на стене задергались, стали расплываться, сливаться где-то, а кое-где разделяться, образуя нечто целокупное, превращаясь в картину.

Ветер дул уже не порывами, а ровно, не переставая и сильно. Откуда-то из глубины, сокрытой буквицами, долетел вой, принадлежащий определенно волку, скликающему стаю. Зорко стало зябко, и он обернулся, чтобы поправить оттопырившуюся занавесь. Стены позади более не было. Не было, впрочем, и ничего иного. Мгла, густая, ровно кисель, клубилась и перетекала вокруг, но была она не вовсе черной и беспросветной, а уже темно-лиловой, будто небо перед восходом, когда до солнца еще далеко, но тьма ночная уже начинает отступать. Ровный бледный свет разливался откуда-то извне, скрытый пока пеленой. Рядом с Зорко остался только участок земляного пола, устланный сеном, камышом и хмелем, хворост, костер и черный пес, заново заворчавший, едва услышал волка.

А буквицы впереди продолжали преображаться, и Зорко, не успевая удивляться происходящим вокруг волшебным переменам, удивлялся тому, как это он не мог догадаться, что скрывает за собой каждый знак. Вот две соседних буквицы слились, и на их месте появилась рощица, вот еще одна разлилась ручьем, вот одна превратилась в гору, вельми высокую, а три одинаковых с нею перекинулись холмами. Сквозь еще видимый камень стены, ставший вдруг прозрачным, Зорко открывался подернутый дымкой полусумрака и тумана образ того же места, где он ныне находился, но преображенный неизъяснимо.

Гора на самом деле была гораздо ниже, да и холмы не были столь круты. Ольховник теперь совсем забился в распадок, а здесь он царил и на холмах, одевая некоторые полностью. И камни, и плиты, что лежали безжизненными и расколотыми, поднялись вдруг и соединились, вознеся вновь к лиловеющему небу стены и вежи. Волчий вой доносился откуда-то с полудня и заката, а совсем рядом, слева от себя, Зорко услышал внезапно явственный перестук серебряных молоточков.

Марево и туман пропали, как не было. Он был в той же нише, что и четверть колокола — вряд ли больше — тому назад. Только стены вокруг были не выщербленными и потрескавшимися, а гладкими и ровными. Надпись на стене осталась, только стала она не такой длинной, как запомнил ее венн. Костер, камыш, хмель, и пес, и еще сам Зорко, наверно, только и остались неизменными.

Ветер уже не рвал занавешивавший проем плащ. Да и проема никакого не было. Стена с высокой дверью посредине, не такая мощная правда, как та, на коей были выбиты буквы, закрывала нишу. Плащ Зорко лежал тут же, у стены. Дверь была сделана из толстого крепкого дуба, из того, видать, что рос в лощине меж холмами и Нок-Браном. Перезвон молоточков чистым серебром звучал за нею. Зорко толкнул дверь и вышел вон. Пес, втиснувшись меж человеком и косяком, выскочил наружу первым.

За дверью открылся большой зал, свод которого поддерживали могучие деревянные столбы, тесанные из ясеня. Столбы, украшенные резьбой, изображавшей листья, ветви и стебли, венчались резными головами оленей, кабанов, собак и воронов.

В чертоге, пол коего выложен был крупным гладко отесанным пористым камнем, сверху устланным свежим зеленым камышом, царил предутренний полумрак. Посреди чертога пылал кузнечный горн. Две невысокие кряжистые фигуры склонились у огня. Крепыши в два с половиной локтя ростом, одетые в коричневые рубахи и серые порты, в ярко-красных с синим узором остроконечные шапочки и яловой кожи башмаки, ковали из серебра тонкие украшения или заготовки к ним. Они ничуть не походили на мальчиков или карликов. Нет, это были обычные, хорошо сложенные взрослые мужчины, только небольшого роста. Впрочем, рост этот почти не замечался, настолько настоящими и соразмерными выглядели их фигуры. Да они не только выглядели, но и были настоящими.

Пес, увидев кузнецов, неожиданно завертел хвостом и побежал к ним, радостно повизгивая, позабыв разом о волчьем вое, что по-прежнему доносился снаружи. Теперь выл уже не один волк: звери перекликались, и было их не два и не три, а все пять.

«А говорили, здесь великаны живут», — подумал Зорко.

Пес ткнулся мордой в опущенную ненадолго ладонь одного из кузнецов, буйные ярко-рыжие пряди которого выбились из-под шапочки. Тот вздрогнул слегка, а потом, увидев собаку, почесал пса за ушами. Тот, хоть и был в холке едва ниже человека, замер и потянулся блаженно.

Рыжий обернулся и увидел венна.

— Здравствуй, Зорко, — молвил он по-вельхски. Голос у него был густой и приятный, точно прозрачный желтый мед, и слышались в нем нотки, похожие на кошачье мурлыкание. А лицом малый человек оказался приятен: не стар еще, но весь в тоненьких морщинках, не полон и не худ, румян и добр. Глаза у него были зеленые, ровно трава ранним летом. Ровная рыжая бородка окаймляла щеки и подбородок.

— И тебе поздорову, кузнец, — поклонился в ответ венн. — Откуда, коли не тайна, меня знаешь?

— Я всех в округе знаю, — улыбнулся человек своим маленьким ртом, яркими и сочными губами. — А звать меня Кредне. А друга моего — Лухтах.

Второй кузнец тоже обернулся и кивнул венну. Был он худ и смугл, а глаза у него были свинцово-серые, и борода была черная, подлиннее, чем у Кредне. Кивнул и снова принялся за работу.

— А мне сказывали, что здесь великаны живут, — сказал вдруг Зорко.

— Великаны, говоришь? — усмехнулся Кредне, и в каждой морщинке его засветилось по маленькой смешной хитринке. — А ну, пойдем-ка…

Он взял Зорко за руку — ладонь у кузнеца была шершавая и очень крепкая, будто из дуба, — и они вместе с собакой вышли через двустворчатые высокие двери наружу.

Над холмами медленно вставало утро, но мгла и туман все еще заполняли низины и стлались над травой по склонам холмов. Ветер дул свежий и сильный, и волчьи песни вдали не прерывались.

— Смотри, — сказал Кредне, отходя от стены дома шагов на двадцать.

Рыжий кузнец встал так, чтобы ветер дул ему прямо в спину, и расставил в стороны руки. Рукава его рубахи, собранные серебряными обручами на запястьях, были широки, да и порты у кузнеца большой узостью не отличались, так что Кредне уподобился мачте с ветрилом. И тут губы человечка зашевелились, и Зорко почуял, как сила ветра стала прибывать с каждым мгновением. Пес развеселился и принялся носиться вокруг кузнеца, оглушительно лая, но лай его все менее и менее различался за нарастающим шумом ветра. И вместе с ветром мгла и туман вздыбились вдруг разом, огромной волной достали до небес и полетели, взметнутые и разлохмаченные, по воле разъяренных вихрей.