Ольга Ильина - Особенные. Элька-4

Илья Захарович поспешно подошел к совершенно гладкой стене, провел по ней рукой и открыл секретную панель, в которой сейчас было пусто. Учитель обернулся, смертельно бледный и прошептал одними губами:

— Его нет.

— Кого? — полушепотом выдохнула я.

В ответ профессор сказал:

— Эля, помоги Иннокентию, — и бросился к выходу.

Я проводила удивленным взглядом учителя и поспешила к Кеше.

Бедный хранитель был совсем холодным. Я даже, с ужасом подумала, поднимая его, что бедняга погиб, но глаз горгульи дрогнул, открылся и из уголка выкатилась большая слеза, которая оборвала мне сердце. Что за чудовище могло совершить такое? Это же безобидное, совершенно светлое, невинное существо.

— Ты поправишься, Кеша, ты обязательно поправишься, — шептала я, передавая его Кларе и Ангелине. Вторая вообще побелела, едва его увидела и замерцала с утроенной силой. Я поняла, что дела очень плохи и все мое счастье, вся радость, что переполняла с утра, разбилась о чье-то чудовищное преступление.

Мне захотелось зажмуриться, а открыв глаза оказаться снова в квартире Диреева, рядом с ним, в его объятиях, а не стоять сейчас в кабинете бабушки, рассказывая в очередной раз как я вошла, что почувствовала, как обезвредила артефакты, видеть совершенно опустошенного учителя, убитую Ангелину и лихорадочно блестящий взгляд Диреева, к которому я даже подойти не могу, не могу поговорить, коснуться, почувствовать себя в безопасности, наконец. Я ничего не могу, только мечтать, чтобы это все поскорее закончилось.

Вся ситуация осложнялась тем, что в хранилище, как и в лекарской, как и в личных комнатах студентов не было вездесущего ока Джулс. Одно из требований профессора. Поэтому мы с Кешей остались единственными свидетелями, а поскольку я совсем ничего не видела, а попугай вряд ли скоро очнется, то по горячим следам найти преступника не удастся. Я даже думаю, что все произошло вчера, когда в школе было мало студентов. Большинство разъехались по домам. Это были первые выходные, за несколько месяцев. Мы все успели соскучиться по дому. Но это же и существенно сужало круг подозреваемых.

Еще мы знали, что по лифту преступники не могли проникнуть, потому что чужих сразу бы заметил лифтер. Осталась лестница. Но у Джулс, почему-то данных об этом не оказалось.

— Как это нет данных? — удивилась бабушка, и мы вместе с ней. — Почему нет?

— Все данные за вчерашний день уничтожены.

— Что? По чьему приказу?

— По вашему, ректор.

— Что? — в очередной раз удивилась бабушка. — Этого не может быть.

— Джулс не может врать, — проговорил новый голос, который за секунду до этого распахнул дверь, являя нам своего обладателя. К своему удивлению, я его узнала — Аркадий Леман. Тот самый, о котором предупреждала Венера. — Мы давно уже знаем о нарушениях, которые происходят с попустительства Ректора.

Он был наглый, самодовольный и явно чувствовал себя хозяином положения.

— Прошу прощения, мистер Леман, что вы здесь делаете?

— Я здесь с разрешения совета, госпожа Углич.

— Ректор Углич, — поправила бабушка.

— Ненадолго, — издевательски протянул мужчина.

— Даже так? — низким, совершенно спокойным голосом спросила бабушка. Голосом, не предвещающим собеседнику ничего хорошего.

— И это только начало, дорогая моя. А что вы хотели? Совет слишком долго закрывал глаза на нарушения, происходящие в вверенном вам учреждении. Отравления, нападения, кражи, теперь и до убийства дошло.

— Никто не умер, — ответила бабушка.

— Разве? А хранитель?

— Как хорошо вы осведомлены, господин Леман.

— Это моя работа. А с вашей вы давно уже не справляетесь.

— Это не правда, — воскликнула я, обращая на себя всеобщее внимание. Леман тоже на меня посмотрел и неприятно ухмыльнулся.

— О, а это знаменитая Эльвира Панина, как я понимаю. Напомните мне, сколько раз данная особа преступала закон? Сколько раз вы ее отмазывали? Начиная с содействия в побеге смертника и заканчивая раскрытием половине города факта существования магии.

— Он был не виновен, и вы прекрасно знаете об этом.

— Но вы, не задумываясь, преступили закон. И как я понял, ваша бабушка в очередной раз вас спасла. И если вы настолько испорченная, нахальная, безалаберная девица, то. Как там говорят: «яблоко от яблони».

— Вы негодяй, — не сдержалась я и чуть не бросилась на гада с кулаками.

— Эля, иди к себе, — приказала бабушка.

— Но.

— Иди к себе, немедленно.

Мне пришлось проглотить все свои возмущения и подчиниться, хотя внутри все кипело от негодования и злости. Диреев вышел следом за мной, холодный, строгий, настоящий каратель. Сложно поверить, что еще утром он говорил, что любит. Если бы я не знала наверняка, то подумала бы, что весь вчерашний вечер, наша ночь мне просто приснилась.

— Пойдем. Я провожу тебя, — равнодушно проговорил он, посмотрел на притихшую Галину и первым пошел к выходу.

— Чем все это нам грозит?

— Тебе ничем.

— А бабушке?

— Твоя бабушка сильная женщина, она прекрасно справится и без тебя.

Он говорил вроде правильные вещи, но этот тон мне совершенно не нравился, а хуже всего то, что я даже коснуться его не могу, не говоря уже о том, чтобы обнять, прижаться, утонуть в его объятиях. Я ничего не могу, только злиться на весь свет, но больше на того гада, который так вовремя подсуетился.

— Думаешь, он объявился здесь случайно?

— Леман? Возможно.

— Или только и ждал момента. А значит, у него здесь есть информатор.

— Я хочу попросить тебя кое о чем, — он остановился на полдороги прямо в коридоре и очень серьезно посмотрел на меня.

— О чем?

— Не лезь. Просто забудь об этом сейчас.

— Нет, как ты можешь меня об этом просить? Это… мою бабушку обвиняют черт знает в чем, а ты просишь забыть?

— Да, — просто ответил он. И это слово говорило много больше, чем тысяча других слов, которые он так и не произнес. — Занимайся учебой, подругами, своей жизнью и что бы не произошло дальше… не вмешивайся.

— Я так не могу.

— Ты доверяешь мне?

— Ты знаешь.

— Тогда ты останешься в стороне.

— Но.

— Ты не станешь ничего делать, — с нажимом проговорил он. Не попросил, приказал.

Мы долго так стояли, глядя друг другу в глаза, пока ледяная решимость не сменилась на что-то теплое, нежное и возбуждающее. Я никогда не понимала этого выражения: говорить глазами, а теперь поняла, что глазами можно не только говорить, но и ласкать, и обнимать, и любить и даже причинять боль, потому что это пытка хотеть, желать и не иметь возможности даже руку протянуть. И только глаза, только обещание в них, что когда-нибудь совсем скоро, нам не придется ничего скрывать, не придется прятаться, не придется лгать окружающим, и я смогу прокричать на весь свет, что люблю его… когда-нибудь, но не сегодня.