Александр Данковский - Папа волшебницы

— Реттена, как ты правильно догадался, я знаю давно. Очень давно. Одно время служил под его началом… Долгая история. Он был одним из выдающихся офицеров. Невероятно талантлив, невероятно удачлив и невероятно самолюбив. Пытался бросить службу (или отпуск взять, уж не знаю) и учиться в университете. Но постоянно не ладил с преподавателями. Для него нет ни авторитетов, ни догм, ни даже традиций. А одним из любимых развлечений всегда было доказывать, что кто-то из больших и уважаемых шишек — дурак. Поэтому, к слову, он не получил генеральского звания, хотя давно заслужил.

Сайни остановился, явно давая понять, что ждет от меня вопроса.

Что ж, я подыграл, изо всех своих невеликих актерских сил разыгрывая ленивую болтовню. Повернулся с боку на бок, подпер голову рукой и лениво выдал:

— Ну и как же его в армии-то терпели, такого своевольного?

— Во-первых, происхождение. Но об этом потом. Во-вторых — блестящий, невероятно изворотливый и изобретательный ум. Ему поручали очень сложные операции — на безнадежных участках фронта, во вражеском тылу. Там, где нужно было действовать быстро и, как правило, автономно, на свой страх и риск. Когда он становился единоличным командиром, имея возможность посылать к твоему любимому "чьерту" всех штабных и прочих начальников — Реттен расцветал. И выдумывал такие комбинации, такие лихие маневры проводил, что все только диву давались. И закрывали глаза на многие его нарушения. Раз, например, группу разведчиков переодел в кочующий бордель. С бесстыдно размалеванными лицами, накладными грудями и прочим. Бордель с помпой и музыкой въехал в небольшой пограничный замок. Вражеский, естественно. Там, на границах, к мелким нарушениям дисциплины относятся проще. Замок этот стоял на важном для нас направлении, но боевых действий там не было давно, так что гарнизон от скуки уже беситься начинался. А тут такая возможность сбросить напряжение… Вечером во дворе "девочки" дали представление, пообещали всем желающим незабываемую ночь. И устроили ее — перерезали полгарнизона и открыли ворота.

А перед этим один из парней отказался переодеваться в шлюху. Заявил, что это урон его родовой чести. И Реттен его заколол. У всех на глазах. В одно движение. Хотя парень был явно не новичок в драках.

Ты не знаешь нашей истории, а то бы я тебе назвал несколько известных кампаний из недавнего прошлого. Кей принимал участие в каждой, хотя не всегда его участие афишировалось. Он убил главнокомандующего второй армией Смарис. Да как! Пристал к тамошнему цирку как канатоходец, три месяца потешал публику невероятными трюками. Наконец, когда его высокопревосходительство пожаловал с семейством на представление (можешь себе представить, как проверяли и цирк, и циркачей, и их оборудование), канат лопнул. Кей, падая, уцепился за обрывок и, пролетая маятником мимо генеральской ложи, метнул туда шест. Раскроил голову генералу, а сам, якобы сорвавшись с каната, вылетел в оконный проем, выломав ставни. И скрылся, хотя окно было на высоте третьего этажа. Даже охрана не сразу сообразила, что это убийство, а не несчастный случай. Как он это запланировал, как осуществил? Ведь репетировать он никак не мог. Наверное, не обошлось без магии: по некоторым умениям он вполне способен потягаться с лучшими университетскими профессорами. Часть у них и перенял, часть выучил сам, что-то получил по наследству.

В общем, великий и жестокий человек. Неудивительно, что многие солдаты шли за ним в огонь и в воду.

И я даже не могу сказать, что им движет, — вздохнул Сайни. — Его не интересует ни богатство, ни власть. Он давно уже мог стать губернатором одной из провинций. Особенно живущих по законам войны.

— Но здесь же он явно строит свое государство. Забрался на ничейную территорию, окружил себя воинами и преданными слугами, даже вон Князем велел себя величать. Я, правда, не уверен, что хорошо понимаю значение этого слова. Властелин небольшого государства, так?

— Не совсем. Скорее, военный вождь этого самого небольшого государства, находящегося в состоянии войны. Так что титул вполне уместен, — Лелек в задумчивости пожевал соломинку. Раньше я у него такой совершенно земной привычки не замечал.

— Пожалуй, — добавил он после некоторого молчания, — он хочет жить так, как считает правильным. Представление же о правильности у него весьма своеобразное. Мнение других людей его не интересует. Почти. В армии он вынужден был с ним считаться — как всякий военный, да еще и маг (что бы ни говорили университетские о его недоученности), он понимает, что такое сила. А здесь он сам себе голова.

— Средневековье какое-то, — пробормотал я по-русски. Лелек, естественно, меня не понял, но переспрашивать не стал.

Помолчали.

— А черным королем он тебя почему величает?

— Не хотел рассказывать, да ты ж не отстанешь, — вздохнул Сайни.

— Да ладно. Не хочешь — не говори, обойдусь. Я столько о вашем ми… о здешних порядках не знаю, что еще одной тайной больше — невелика разница.

— Велика, — отрезал Лелек. — Тем более, это тайна не только для тебя.

— Так, может быть, мне лучше ее и не знать? Меньше шансов выдать.

— Может, и лучше. Но я один не могу решить, что нам дальше делать. "Торчать", как ты выразился, или "смыться". Мне твой совет нужен. Боюсь, без этих сведений ты его дать не сможешь.

— А с ними?

— А с ними — не знаю. Для меня ведь твой опыт и твое прошлое тоже — сплошная загадка.

Он опять замолчал. Вообще-то, по-хорошему давно надо было спать, тем более, денечек выдался отнюдь не из легких. И глаза у меня слипались. Но я знал, что уснуть все равно не усну, буду ворочаться в тяжелой полудреме — ни отдыха, ни нормальной работы голове.

А Сайни все молчит и молчит, молчит и молчит. Я уже решил, что он передумал делиться своей страшной тайной, а то и вовсе заснул. Поэтому его вопрос меня совершенно огорошил:

— Помнишь, ты мне шахматы показывал?

Помню, конечно. Сайни — едва ли не единственный, кто всерьез заинтересовался этой мудреной игрой. Шашки — да, те многих прельстили (я рассказывал). А Лелек тогда долго расспрашивал меня о правилах, мы даже сыграли парочку партий, потом я, сам удивляясь собственной памяти, показал ему три-четыре дебюта и еще какие-то классические задачки, вроде мата королем и ладьей. Меня еще совсем пацаном отец этим премудростям учил — он-то страстный шахматист, а я вот не унаследовал.

— Меня эти твои шахматы тогда еще поразили, — пробормотал Сайни. Странно, а я и не заметил в нем ничего пораженного. — Уж больно они на нашу реальность намекают. Упрощенно, конечно, но смысл тот же.

Он опять замолчал, и я не выдержал: