Карина Демина - Наират-1. Смерть ничего не решает

— А потом что?

— Фьотык велел собираться да из Охришков съезжать, хотя ж только-только стали.

И по морде, скотина такая, заехал, когда Белянка спросила, зачем? Потом-то оно понятно стало — зачем, когда эту рыжую приволок. Небось, думал, что пока до Дранич, а там на переправу и по другому бережку, к ярмаркам, новенькую пообломает да к работе приставит. Но мысли эти Белянка оставила при себе. И человек больше вопросов не задавал, велел только:

— Позови его.

— Зачем?

— Позови. Пусть из фургона выйдет. Только не чуди.

Ох, этого ей делать совершенно не хотелось, но с другого боку… Оно, конечно, если чернявый Фьотыку брюхо вспорет, то ладно, а если наоборот? Как Белянке потом жить-то?

— Зови, — велел гость и легонько уколол кинжалом под грудь. Сомнения мгновенно рассеялись.

— Фьотык! Фьотычек! — завизжала она, на ходу прикидывая, чтоб еще сказать. — Коня…

— Чего? — донеслось из фургона.

— К-коня увели!

— Дура!

Выбежал. Всклоченный, босой, сжимая в руке арбалет заряженный. Увидел чернявого, вскинул и стрельнул не целясь. Ну и сам виноват, что без оружья остался.

Все, что происходило дальше, являло собой в Белянкином представлении ярчайший пример той вышней справедливости, о которой харусы говорят. И свершилась она весьма быстро.

Остался на снегу Фьотык, поползла из-под тела темная кровяная лужа, растапливая снег и заглатывая легчайшие белые пушинки. Скулил и притоптывал Мануша, на девок поглядывая, да с каждым шагом к поломанному арбалету приближаясь. Орали Фьотыковы шлюхи, то ли со страху, то ли с жадности и злобы, но добро Фьотыково дербанили споро. Пришлый мужик, прихватив свою рыжую и пару шмотья, ушел. Жалко, что не в Охришки. А Белянке что делать? И она решилась. Поймала коняшку, взнуздала и кое-как перелезла на спину, держась подальше от фургончика и баб. Ухватилась замерзшими руками за гриву и свистнула.

До Охришек недалеко, и если поторопиться, то волки, глядишь, и не прихватят. А там Сполиночек, фургончик, место ее за сундуком и подушка. Короче, отличная жизнь совсем близко.

— Почему ты за мной вернулся? — это были первые слова, сказанные Лаской.

— Жалостливый стал. Старею.

Она не плакала, не жаловалась, вообще держалась так, будто бы ничего-то и не произошло. Спокойно восприняла известие, что возвращаться они не будут, не обрадовалась, но и не стала жалеть об оставленном в Охришках добре; кивнула коротко да поплотнее закуталась в плащ.

Остановились в первой попавшейся на пути деревеньке. Была она почти точной копией Охришек, разве что без молельного дома, зато с добротною, в два этажа и с богатым подворьем, корчмой. Правда, в саму корчму Бельт решил не соваться: присмотрев особняком стоящий хлев, в него и попросился. Хозяйка, женщина широкоплечая, кряжистая да громогласная, к просьбе отнеслась с пониманием. Смерив новых постояльцев тяжелым взглядом, она буркнула:

— На чердак пойдете. Гляди, без хлопот чтоб. Тут и разъезды на отдых становятся. Ежели чего, то вас, ворюг, я в первости вижу.

— Одежда нужна. Как на… вон на него, — Бельт ткнул на высокого смуглявого паренька, обносившего постояльцев горячим медом.

— На бабу твою? Заплатишь, найдется и одежа. Бишка! Иди, покажь, куда им.

На чердаке было на удивление тепло, пахло сеном, которое хранили тут же, увязанное тугими тюками. Распотрошив один, Ласка кинула поверху плащ, стянула измазанное кровью тряпье, которое с отвращением швырнула в угол и, закрутившись в мех, легла.

Спала ли она, притворялась ли — не понятно, но даже не шелохнулась, когда на чердаке появился тот самый смуглявый паренек с большим свертком. В нем помимо старой, но чистой одежды, обнаружился почти целый пирог с дичью, полклина слегка заплесневевшего козьего сыра да брусок белого, щедро сдобренного чесноком и тмином сала.

— Мамка говорит, чтоб вы сегодня не шумели, достойных гостей не пугали своими мор… лицами. Там в углу ведра, можете взять одно, потом заплатите.

— Спасибо.

Паренек ловко спустился вниз, убрал лестницу и, знаком велел захлопнуть люк. Правильно, так оно спокойнее. Остаток дня Бельт провел в дремоте и раздумьях, но первое получалось куда лучше. Ближе к вечеру очнулась ото сна Ласка и повторила вопрос.

— Так почему? — Она осторожно пощупала заплывший глаз, поморщилась. Провела языком по засохшей корке на губах, вздохнула. — Я, признаться, не ожидала…

— Лучше скажи, почему ты с ней пошла?

— Ну… Она сказала, что в храм выйти хочет. Попросила сопроводить. А там, за кривым домом, уже ждали. Я думала, что ей поговорить охота, ну и… решила, что делить с ней нечего. А и вправду нечего. Я ее просто убью.

Она отломила кусок пирога, сунула в рот и проглотила, почти не жуя.

— Когда-нибудь убью. Я умею ждать, я…

Донесшийся со двора собачий лай, тут же перешедший в истошный визг, заставил Ласку замолчать. Она отложила недоеденный кусок и, подобравшись к стене, приникла к щели меж досками.

— Проклятье, — отверстие было слишком мало, и Ласка, вытащив нож, попыталась подцепить доску. — Аккуратненько…

Снаружи доносились голоса и конское ржание. Чуть позже хлопнула дверь хлева, заставив замереть и затаить дыхание, замычала потревоженная скотина, тяжело загрохотали копыта по настилу и кто-то визгливо, но вполне отчетливо произнес:

— И вы хотите сказать, что я должен отправляться на этом? Всевидящего ради, Ирджин, вы обрекаете меня на пытку!

— Хороший возок, господин! И коник прыткий! И моргнуть не успеете, как до Гарраха докатит, туточки недалече, если по тропкам, — теперь голос хозяйки журчал ласковым ручейком.

— Мэтр Аттонио, прекращайте. Надоело. Я вас предупреждал. Дальше вы можете отправляться хоть пешком, если вам не нравится этот, хм, экипаж. К тому же треснувшая ось задержит нас минимум на сутки, а то и больше. К началу празднеств мы точно не успеем.

— А это безопасно? Кусечка, деточка моя, посмотри, какое убогое существование я должен влачить! Я не в состоянии позволить себе…

— Мэтр, туда же направляется уважаемый Мунай с отрядом, он вас сопроводит до самого Гарраха. А я, так и быть, оплачу вам эту телегу в качестве аванса. Но это — последнее, что я делаю для вас.

— Ваша трогательная забота, мой дорогой друг, наполняет мое сердце радостью. Я не забуду о ней! Мэтр Аттонио никогда ни о чем не забывает. Верно, Кусечка?

Говорившие покинули хлев, и готовый уже расслабиться Бельт вдруг подобрался как перед дракой. Чуть ли не совсем отпихнув Ласку, прильнул к щели и во все глаза уставился во двор, куда со скрипом втаскивали…