Пола Вольски - Сумеречные врата

Огромный стол и множество стульев, стоявшие здесь прежде, исчезли. Их драгоценная древесина, несомненно, пошла на баррикады или сгорела в ночных кострах часовых. Зал был забит лежаками, кушетками, матрасами и перинами, на которых лежали больные и раненые.

Сколько же их!

Всего три дня в осаде, а госпиталь уже забит десятками несчастных, многие из которых, несомненно, обречены. Сколько же человек окажется здесь через несколько дней?

Ни одного, если авескийцы прорвут оборону.

И всего два врача на всю резиденцию. Слишком мало.

Горсточка добровольных сиделок. Нехватка медикаментов. Жара, вонь, мухи.

Тысячи мух повсюду, их басовитое жужжание перекрывает стоны раненых и еле слышные мольбы: о помощи… о воде… о смерти… Кое-где над беспомощными телами добровольцы с пушистыми метелками отгоняют мух, но их хватает не на всех. Далеко не на всех. Обнаглевшие паразиты: крысы, падальщики, змеи и аспиды — повсюду. Хватают еду с тарелок страдальцев и жиреют на этой добыче.

Обход спустился в погреб, удостоверился, что охрана начеку и стены целы. Дальше перешли в ближайший склад, потом в «Блокгауз» — трехэтажный муравейник архивов и кабинетов. В подвале блокгауза они нашли на полу убитого часового, пару вполне живых туземцев-саперов и солидную дыру в стене, ведущую в темный тоннель. Два пистолетных выстрела, оглушительно прогремевших в низком погребе, покончили с саперами. Один из писцов побежал за рабочими, которые скоро появились, вооруженные мастерками и ведрами с раствором. Выломанные из стены камни быстро вернули на место и укрепили досками и подпорками. Но туннель никуда не делся и оставался постоянной угрозой — следовательно, подвал придется круглые сутки охранять.

Других признаков вражеского вторжения в этот день не обнаружили. Однако обширный периметр крепости предоставлял множество мест для подведения мин. Противник не сидел сложа руки, и новый прорыв был всего лишь делом времени.

Спустился вечер, и душная тьма залила город. На небо взошла луна, обняла Нуумани, и начался небесный танец. С земли танцоров приветствовало пение человеческих голосов, и Ренилл во Чаумелль, единственный из внимающих ритмичной мелодии вонарцев, узнал Гимн Богине, который обычно звучал во время двухдневного Празднества Танца.

Поздно ночью голоса затихли. Крики часовых «Все спокойно!» с равными промежутками прорезали темноту, без умолку звенели москиты.

Повстанцы напали на рассвете, внезапно. Только что стояла зыбкая тишина, и вот улицы ожили, и черные человеческие фигурки муравьями облепили стены.

Часовые на бастионах открыли огонь и подняли тревогу. Через несколько секунд к редутам отовсюду сбежались штатские. Глаза у всех были ошалелые, но ни один не забыл прихватить винтовку. Даже раненые, которые еще держались на ногах, выбрались из коек в банкетном зале. Под стенами резиденции кипело море голов и блестела сталь оружия. Авескийские рожки звали к наступлению. Артиллеристы выдвинули вперед тяжелые пушки.

Пули тучами свистели над укреплениями, залпы крупной картечи били в стены, а у ворот бурлили горожане, громя деревянные створки камнями, топорами, огнем и сталью.

Осажденные под командованием во Трунира поливали зулуйсанцев ровным, частым винтовочным огнем. Вонарские пули находили цель, и туземцы падали десятками. Наконец толпившиеся у ворот были частично перебиты и бежали, атака захлебнулась.

По меньшей мере дюжина защитников была убита или тяжело ранена. Раненых — некоторые из них неизбежно должны были умереть через несколько часов или суток — перенесли в банкетный зал, а убитых без проволочек похоронили. Откладывать похороны не позволял климат.

Еще несколько дней — и осажденные привыкли к грому тяжелых пушек, свисту ядер и разрывам снарядов. Дети играли или занимались в учебной группе, женщины меняли бинты и отгоняли мух от пациентов госпиталя или собирали топливо во дворе, не смущаясь постоянно пролетающими над головами ядрами и пулями. Некоторые из них попадали в цель, но прятаться особого смысла не имело, потому что даже прочность кирпичных стен не спасала от артиллерии. Время от времени зулайсанцы повторяли попытки штурма, подобные первой, и их так же отбивали ружейным огнем. Обе стороны несли большие потери. Между атаками устанавливалось тревожное затишье, прерываемое частыми похоронами. Жизнь слегка разнообразили личные неудобства и лишения. С каждым днем становилось все хуже.

Маленькое кладбище за банкетным залом быстро росло, а госпиталь был забит до отказа. Кроватей не хватало, многие раненые лежали на плащах, расстеленных на каменном полу. К концу первой недели провизия еще была, но вода без конца расходовалась на тушение пожаров, зажженных огненными стрелами, и во Трунир распорядился ввести пайки. Отныне купание стало недоступной роскошью, и тяжесть жизни в осажденной резиденции увеличилась стократ.

Жара не спадала, над головой из ночи в ночь пылали красные облака, и вонарское хладнокровие стало сдавать. Недостаток воды, вместе с разнообразными тревогами и несчастьями, заставил кое-кого обратиться к спиртным напиткам, в которых недостатка не было. Ссоры с рукоприкладством, и без того возникавшие время от времени, резко участились, когда в конце недели у курильщиков подошли к концу запасы табака. После того, как за один день двое укрывшихся в резиденции железнодорожников были избиты до беспамятства, во Трунир приказал строго наказывать скандалистов, но эта мера не помогла, и ссоры становились все чаще, особенно между женщинами. Мадам во Лосикс расцарапала лицо мадам Миетт, когда последняя отказалась выполнить ее просьбу перестать хрустеть суставами. А когда мисс в'Эрист пустила своего любимого лесного младенца прогуляться по обеденному столу, мадам Джумалль открыто призналась в намерении совершить Детоубийство.

Однако все эти сложности, как ни трудно было их переносить, побледнели и забылись, когда у троих детей, один за другим попавших в банкетный зал, обнаружились несомненные признаки холеры.

Гочалла Ксандунисса сидела у письменного стола в своей опочивальне в УудПрае. Открытый дневник и приготовленное письмо лежали перед ней, но правительница смотрела не на них. Ее невидящий взгляд был устремлен в стену. Женщина не двигалась и не мигала. Так она сидела уже два часа, и если бы кто-нибудь увидел ее со стороны, он легко мог бы усомниться, здорова ли правительница Кандерула. Но на самом деле ум ее лихорадочно работал, воспоминания и размышления крутились в голове, сменяя друг друга и бесконечно повторяясь. Так проходили целые дни с тех пор, как она узнала о побеге дочери. Так продол жалось бы и дальше, пока рассудок не помутился бы, не выдержав напряжения.