Александр Байбородин - Урук-хай, или Путешествие Туда...

Мы подошли к стойке в середине зала, которая оказалась мне почти до подбородка. За стойкой возвышался устрашающего вида человечище, огромный, как изваяние древних королей у Рэроса. Волосатые ручищи человека-изваяния были сплошь покрыты синим узором прихотливо переплетающихся растений. Мне запомнился могучий дуб, в ветвях которого запуталось несколько маленьких рыбок.

«Привет, Кабан, – сказал Гхажш и изобразил перед человечищем что-то сложное пальцами левой руки. – Отдельный столик на четверых у окна, за занавеской. Свиные ножки с тушёной капустой на двоих, ну и пива, там, как обычно. Подошлёшь кого-нибудь потом, мы, наверное, ещё будем заказывать». И положил ладонь на стойку. Человечище молча кивнул, вынул из бэгга на кожаном переднике небольшие щипчики и ловко снял с запястья у Гхажша несколько серебряных звеньев.

Пока всё это происходило, меня кто-то сильно толкнул в спину. Я обернулся. Передо мной стоял бородатый верзила, ростом на две головы выше меня. На взгляд невозможно было определить, какого он роду-племени. Бородач был волосат, как бъёрнинг, беловолос, как роханец, а чертами лица напомнил мне Гху-ургхана, то есть имел курносый нос и слегка раскосые глаза.

– Чо на дороге встал, недомерок, – рявкнул он и попытался меня толкнуть ещё раз. Я посторонился, и бородач, промахнувшись, слегка задел широкой ладонью Гхажша, который как раз закончил свои расчёты с Кабаном.

– Отвянь от малого, косматый, – дружелюбно сказал ему Гхажш. – Не твой размер.

– А ты кто? – изумился бородач, подняв на Гхажша пьяный взгляд. – Обычая не знаешь? У двоих свара – третий не встревай.

– Свара у тебя сейчас со мной будет, – сообщил Гхажш, взяв его левой рукой за пояс. Легко подтянул пьяного к себе, упёрся лбом в покатый лоб бородача и продолжил низким, угрожающим голосом: – И ты её не переживёшь. Ты меня Ударил! Верно, Кабан?

Кабан молча кивнул.

– А я парень вспыльчивый!

– Ну чо, чо… – промямлил бородач. – Задел нечаянно. Делов-то.

– Раз дел никаких, то мы пошли, – сразу же согласился Гхажш, отпуская пояс, и повлёк меня в глубину зала, оставив обомлевшего забулдыгу у стойки.

Столик на четверых оказался прикреплённой к каменному столбу тёмной дубовой столешницей, сплошь изрезанной рунами. По-моему, кроме Всеобщего там были надписи не меньше, чем на восьми языках, включая Тёмное наречие. Смысла большинства из них я не понял, а те, что понял, не стоит пересказывать. Стол был установлен в закутке, у стены, и окружён с трёх сторон лавками и деревянными стенками, высотой почти до потолка. От общего зала его отделяла чёрного цвета занавесь, которую Гхажш, впрочем, задёргивать не стал. Маленькое зарешеченное оконце в стене не добавляло ни света, ни свежести и, вообще, непонятно, зачем было сделано.

Не успели мы присесть, как из факельного полумрака вслед за нами появилась необхватной толщины тётка в засаленном переднике с огромным подносом в руках, заставленным множеством блюд и кружек. Не говоря ни слова, она сгрузила с подноса на стол блюдо с ворохом свиных ножек и кучей тушёной капусты, чашку с луковой подливкой, две плоских пресных лепёшки, четыре кружки с пивом и также молча удалилась.

Против ожидания, ножки оказались не только съедобными, но даже и вкусными. Не домашнее приготовление, конечно, однако близко к тому. Вот пиво меня по-настоящему разочаровало, впрочем, я о нём уже говорил. Гхажш же хлебал его, нисколько не морщась.

– Хочешь сойти за своего, – сказал он мне, – делай то, что делают остальные. В моей работе приходится делать вещи и похуже. Вот тяпнешь пару кружек, и оно тебе покажется не таким уж плохим. Ты лучше не ножки пивом запивай, а, наоборот, пиво ножками закусывай. Тогда пойдёт. Всё, что из свинины, у Кабана неплохо готовят.

– А поприличней мы места не могли найти? – спросил я. – Или здесь все места такие?

И с тоской вспомнил «Гарцующий пони». Я был там лишь один раз в жизни, и тогда заведение Маслютика показалось мне местом жутким и развратным. Теперь-то я понимал, что по сравнению с «Глухим кабаном» «Гарцующий пони» – просто образец приличия и благопристойности.

«Есть здесь места поприличнее, – Гхажш внимательно оглядывал зал. – Для господ начальников и просто для тех, кто брезгует в места, вроде этого, ходить. Но мне с человечком одним встретиться надо, потрепаться кое о чём. Встреча здесь назначена. Для моей работы такие заведения – лучше не придумать. Никто ни на кого внимания не обращает, никто не подслушает».

Тут он был прав. Даже если бы мы с ним орали во весь голос, в слитном гуле множества пьяных мужских голосов, задавленных женских взвизгов, стуке сдвигающихся кружек и скрежете ножей о тарелки нас вряд ли бы кто услышал далее двух шагов. А то и одного.

Заедая отвратное пиво пряной свининой, я смотрел в зал и думал о том, как странно устроена жизнь. Вот сидит рядом со мной орк – тайный лазутчик и убийца, выкравший меня едва ли не с порога собственного дома, обделывающий здесь какие-то свои, непонятные мне тёмные дела. И к нему я испытываю гораздо более тёплые чувства, чем к этому серо-зелёному воинству, которое вроде бы должно меня защищать от таких «огненных крыс», как Гхажш. Я не мог понять, как же оно так оказалось, что не только Гхажш, но и Огхр, и едва не убивший меня Гхай, и даже страшный дедушка Угхлуук вдруг оказались мне дороже, ближе и понятнее, чем эти пьяные люди, на которых я и смотреть-то не мог без отвращения.

Размышления мои прервал вежливый вопрос, произнесённый на Всеобщем, но с роханским произношением: «Простите великодушно, хорошие фреас, можна ли мне с вами присесть, поговорить?»

– Нельзя, – грубо ответил Гхажш, не отрываясь от еды. – У нас тут своя компания, чужаки нам ни к чему.

– Та я понимаю, – заискивающе улыбнулся говоривший, молоденький роханец.

– Я вас недолго отвлеку-та. Вы, фреа добрый, имечко-та, простите, Ваше не припомню, – роханец улыбнулся уже озорно, – давеча у нас в доме гостевали. Когда в Прикурганниках-та наших с отрядом стояли.

– Вот и молодой фреа, – он кивнул на меня, – в спальне у тату моего отлёживался. В беспамятстве пребывал.

– Да-а? – протянул Гхажш задумчиво. – Ну-ка поближе подойди. Как отца по имени?

– Хальм, фреа добрый, – ответил роханец, присаживаясь на краешек лавки. – Вы меня, должно, не помните, я у тату младший.

– Помню я тебя, – с досадой усмехнулся Гхажш, – помню. Ты нам за столом прислуживал. Хальм говорил, обычай у вас такой.

– Во-во, – роханец обрадовался. – Вы-та ещё о сестрёнке моей говорили, об Льефи, и об кузнеце, которого повесили.

– Ну, – Гхажш чем-то был не на шутку недоволен. – Сейчас тебе чего надо?