Алексей Ворон - По запаху крови

— Бесится, конечно, но не от ревности! — нервно воскликнула Морейн. — Белин даже не влюблен в меня. Он верит оракулу, пообещавшему ему дитя, рожденное от сестры. Мне стоило больших трудов отложить свадьбу до вашего возвращения.

Бренн стиснул плечи Морейн:

— Значит, между вами ничего не было?

Она обиженно дернула плечом:

— Надо было начать с этого вопроса, Бренн.

Но он больше не мог продолжать разговор. Кое-как сорвав с Морейн одежду и задыхаясь от возбуждения, он навалился на нее, не обращая внимания на возмущенные протесты возлюбленной.

Когда Бренн ушел, Морейн еще некоторое время тихо сидела на кровати, прислушиваясь к его шагам, гулко раздававшимся под каменными сводами коридора. Она гладила себя по обнаженным плечам, нащупывая ушибы и раны, и вспоминала грубые ласки своего безумного любовника. В таком состоянии я и застал Морейн, войдя без стука в ее покои. Ударили в нос запахи тлеющих в очаге поленьев, шкур животных, пахучих трав и благовоний. А еще комната была наполнена острыми запахами обид, любви, слез, крови, дурманящего аромата яблоневых цветов и чужим, страшным духом ушедшего отсюда человека.

Морейн встретила меня настороженным взглядом, натянув до подбородка покрывало из шкур. Я растерялся, почувствовал неловкость, замер, не зная, что сказать. Она слезла с кровати, укуталась в шкуру, как в плащ, перекинув ее через одно плечо и обнажив другое, и приняла самый достойный вид, на какой только была способна.

Исчезла смазливость кельтской девочки, трогательная беззащитность и болезненность антильской женщины. В ней появилась самоуверенность и какая-то дивная таинственность. Такая хорошенькая, теплая, живая, она надменно взирала на меня из своих мехов. На ее тонкой обнаженной руке я увидел проявляющийся синяк. У меня не было сомнений, откуда он взялся, и начал пылко доказывать, что ее роковая ошибка в выборе возлюбленного приведет к плачевным последствиям, которые неминуемо нагрянут. Я видел в Землях Рудаука, как этот человек жестоко убивал людей. Я слышал от воинов о его разгуле в Антилле. Но Морейн не хотела меня даже слушать.

— Я твоя госпожа, — надменно проговорила она, — и ты не смеешь осуждать мои решения.

— Хорошо, если бы ты была госпожой хотя бы самой себе! — закричал я на нее, позабыв о приличиях. — Госпожа! Да как ты смеешь говорить мне это, ты, вырвавшая у меня волю обманом и коварством в обмен на твою любовь.

«Любовь?» Я услышал мысли Морейн, она подумала, как смешно сравнивать любовь, ее настоящую любовь, и то, что однажды она спряталась от страха и одиночества в моих объятиях. Но этого она не сказала, а холодно заметила:

— Я, кажется, ни к чему не принуждала тебя, Блейдд, и ничего тебе не обещала.

Я видел, что Морейн пытается выместить на мне обиду на Бренна и старается причинить мне своими словами боль. Только теперь я понял, зачем Морейн нужна была моя воля. Если бы на мне не было Гвира, я убил бы Бренна, а ее бы просто украл, утащил в какую-нибудь пещеру, где ни одна живая душа не нашла бы нас. Но скованная воля заставила меня подчиниться бессердечной женщине, приказавшей мне оставить ее и не прикасаться к Бренну. Душа волка готова была вырваться наружу. Надежда, возрожденная Гвидионом, была окончательно разрушена Морейн.

Я представил себе на миг, как бы Она вела себя, если бы я сейчас начал перевоплощаться в волка. Я много раз видел этот суеверный страх в глазах других людей. И ее блестящие бирюзовые глаза полыхнули бы безудержным ужасом. Она бы отшатнулась, закричала и, конечно, горько пожалела бы о своих словах. А то, что от нее останется, припишут Бренну, и король жестоко покарает его за убийство своей сестры. Когда я был в пиршественной зале, моих жалких способностей хватило, чтобы уловить горькие мысли короля. Он был глубоко оскорблен выходкой Морейн, ненависть к брату жгла его сердце. Но я знал, Гвир не позволит мне этого сделать. Она выбрала не меня, пусть же она поплатится за это. Никто не бросится на ее защиту, когда она позовет на помощь. Я вышел, не попрощавшись. Принцесса прогнала меня прочь. Ну что ж, я выполню ее повеление. Она меня больше не увидит.

Глава 21

Волчья стая

В порыве отчаяния я покинул замок, решил жить в лесу волком и не возвращаться в человеческое обличье. Мутное сознание волка притупляет человеческую боль. Меня ждали лютые морозы, горькие разочарования, голод и одиночество. Я был еще слишком слаб после ран и болезни, которая возникла бы у любого, кому пришлось провести полгода в каменном мешке. Я был слаб не только телом, но и духом. Я то метался по лесу, утопая в сугробах и раня лапы о жесткий паст, то, опустив голову, бесцельно брел в неизвестном направлении.

В своем теперешнем состоянии я бы не вышел на оленя, но, спустившись к опушке леса, за которой начиналась долина, я увидел среди редких островков деревьев лишь хрупкую, беззащитную олениху. Мой нюх подвел меня. Видимо, сильный голод и вынужденный долгий перерыв в охоте помешали мне верно оценить обстановку. Как только я выпрыгнул из-за деревьев, откуда-то вынырнуло это рогатое чудовище в облике облезлого оленя, и я уже не смог, не успел увернуться. Рог пропорол мне бок, и я, как раненая собака, поспешил скрыться в чаще леса.

Скуля и подвывая от боли, я заполз в какое-то заброшенное укрытие из веток и прошлогодней листвы, присыпанной снегом. Так и не сумев добыть себе пищу, я пролежал в полузабытье несколько дней, приходя в себя только для того, чтобы зализывать свою новую рану. Я не преобразился в человека и не пошел к людям за помощью, потому что не очень-то на нее рассчитывал. Раны на теле зверя заживают гораздо быстрее, чем у людей, и реже гноятся.

Другие животные не беспокоили меня, я боялся только самых опасных хищников — людей и их прихвостней собак, пресмыкающихся перед ними. Найди человек в лесу раненого зайца или даже лису, он может взять звереныша в дом, вылечить, накормить и отпустить в лес. Но волка — никогда! Раненый волк только раззадорит его охотничий пыл, и он с радостью прикончит его, тем боле что это относительно безопасно, и будет потом хвастать перед сородичами своей добычей. А ведь волчье мясо не идет людям в пищу, и это убийство становится тем более жестоким, что не вынуждается голодом. Но, благословенная луна, я забрел достаточно далеко от человеческих троп, и меня не обнаружила ни одна собака.

Когда я смог подняться на ноги, я был еще более слабым и беспомощным, чем прежде: голод и болезнь вытянули из меня все силы. Я уже мог рассчитывать лишь на какую-нибудь мелочь: мышь или барсука, которых, быть может, мне удастся откопать из их глубоких зимних норок. Летом я бы восстановил силы, питаясь ягодами. А сейчас лучшим выходом было присоединиться к какой-нибудь волчьей стае, если бы она согласилась меня принять. Волки — не люди! Даже слабому и больному члену своего сообщества они позволяют выжить. А я был неплохим бойцом и охотником, способным после выздоровления добывать пищу и отстаивать интересы своей стаи. Волки, в отличие от людей, сразу чуют оборотней, но никогда не гонят их прочь, позволяя им жить среди них и занимать то место, которого они достойны, как звери.