Екатерина Лесина - Наират-1. Смерть ничего не решает

А вот хрена.

— Но… Порой следует оставить все, как есть, — продолжал Хэбу. — Для всех будет лучше, если ваша подруга останется там, где пребывает в настоящий момент.

Ага, в фургоне со шлюхами. Под опекой какого-нибудь ублюдка вроде клейменного Сполина.

— Шли бы вы отдыхать, — буркнул Бельт, рывком затягивая подпругу.

— Хорошо. Я допускаю, что ваша воинская честь не позволяет бросить…хм… женщину в беде, но… одно обстоятельство. Оно кажется незначительным, но все же… Она — наирэ. Майне — наирэ. Я — наирэ. А вы и ваш друг — нет.

— Спасибо, знаю.

— Тогда почему игнорируете это? Наирэ… — он взмахнул рукой, рисуя в воздухе круг. — Не забывать обид. Не прощать врагов. Уметь ждать. Уметь брать от тех, кто рядом. Уметь ответить. И я не хочу в перспективе получить удар в спину.

Хэбу выдохнул, и, опершись на ограду стойла, тихо сказал:

— Вы же всегда будете ак-найрум, всегда будете сидеть среди камней и только лишь наблюдать за табуном. Что бы ни делали, как высоко не поднялись бы, сколько бы раз не спасали ее, но… найрум — иная кровь. Пока нужны, она будет использовать, держаться рядом, но как только подвернется кто-то иной, более соответствующий происхождению, роду…

Пусть книгочеи над такими штуками головы ломают, а Бельт просто сделает то, что должен. В конце концов, там, на Гушвинском тракте, Ласка его голову тоже спасла. А долги надо отдавать.

Он, оттеснив плечом старика, вывел Румянца во двор, перекинул поводья и с легкостью, даже радостью оттого, что скоро избавиться и от нытья, и от уговоров, и от яда в Хэбовых речах, вскочил в седло. Но Ум-Пан не привык сдаваться. Подхватив полы шубы, хромая на обе ноги, он выбежал во двор и, ни мало не заботясь о том, чтобы не быть услышанным, торопливо заговорил:

— Послушайте совета старого человека, найдите себе другую женщину. Сейчас, после войны много вдовых, а среди них и те, кто раньше просто не глянул бы в вашу сторону, но теперь…Действительно много, только поищите. Лишь бы не наирэ. А эту — забудьте!

— Бельт! Вправду охолонь, не стоит она, я-то знаю. — Орин попытался было ухватиться за поводья, но Румянец, прижав уши к голове, оскалился и припал на задние ноги, готовый в момент свечой взвиться. — Шлюх много, голова одна.

Хэбу же, оказавшись сбоку, вцепился в стремя.

— Скоро состоится встреча, — теперь он шептал, громко и сипло, — с людьми, от которых зависит и моя, и ваша дальнейшая судьба. Возможно, в будущем вы сможете достичь многого, если будете достаточно благоразумны, чтобы прислушиваться к советам. Либо, если будете вести себя необдуманно, не получите ничего. Выбирайте! Здесь и сейчас. Только не ошибитесь. А платить надо за все и нынешняя цена — не самая высокая, уж поверьте. Проиграете намного больше.

Плеть опустилась на конский бок, и Румянец, обиженно взвизгнув, с места взял в галоп, опрокидывая старика на мерзлую землю. Вроде под копыта не замял, и слава Всевидящему: не хватало еще крови ханмэ, крови наир. Чтобы убедиться в ее отсутствии, Бельт придержал-таки коня в воротах.

Ничего, поднялся вроде. Вон и Орин около него, и Майне.

Теперь стало понятно — вернуться не выйдет. Не забывают наир зла, а Хэбу больше наир, чем кто бы то ни было, не простит он ни внучкиной обиды, ни собственного унижения.

— Ну и хрен на него, — пробормотал Бельт, ослабляя поводья. — Не пропадем.

Пожалуй, в этот момент он снова ощутил себя свободным и почти счастливым.

Белянка отчаянно мерзла, проклиная тот день, когда ей вздумалось польститься на сладкие посулы Фьотыка и сбежать от Сполиночка. Нет, конечно, и Рудый не подарок Всевидящего, но он хотя бы по морде не колошматил. А Фьотык, сволочь такая, то глаз подобьет, то нос, то губы в кровяку расквасит, а потом сам же бесится, что к Белянке не идут.

А кому она нужна такая?

Оставит она Фьотыка, к Рудому вернется, повинится, поплачется — тот на слезу жалостливый — и займет свое местечко в фургоне. Ведь хорошее было место, сундуком отгороженное, занавесочкой задернутое, даже с подушкою и одеялом кроличьим. Под одеялом-то тепло, с одной стороны Нашка рыжая ляжет, с другой — Лодька горячею грудью прижмется… А у Фьотыка все девки стервучие. И место у Белянки самое что ни на есть дурное — у выхода. Сегодня так и вовсе на козлы спровадили, кинувши дерюгу драную.

Эх, а может — ну его? Ведь недалеко-то отошли, если пешочком да с перебежками, глядишь, к утру до Охришек и доберется. А там и Спотычек… Фьотык пока не заметит, у Фьотыка нынче есть чем заняться.

Где-то рядом, в черной гуще леса завыли волки, и Белявка с тоской поняла — не выйдет бежать. Страшно. И темно. И холодно очень. И не спится совсем от тяжелых мыслей. Но под утро она все-таки задремала, свернувшись на козлах, и даже сон увидела, хороший да радостный, про то, как она к Рудому вернулась, и как он обрадовался, даже бить не стал, лишь оплеуху для порядку отвесил и велел из фургону носу не показывать. И радостно, что все как прежде, и Нашка, и Лодька, и сундук, и подушка, соломой набитая…

Проснулась она оттого, что кто-то пхнул в бок и, прежде чем успела глаза разлупить, неведомый гость рот зажал да так, что чуть не удавил.

— Фьотыка колымага? — шепотом спросил он. Белянка кивнула. По пробуждении недавний сон казался еще чудеснее. А жизнь — паршивее.

— Сам где? Не ори, поможешь — не трону. Деньгу дам, — пообещал человек, ослабляя руку. Кричать опытная Белянка не стала, не дура, чай, оружному мешать: пырнет и мяукнуть не успеешь. Может этот хмурый да чернявый, сединою битый, шрамом меченый, с Белянкиных молитв по Фьотыкову душу явился. И жизнь не такая уж и отвратная.

— Кроме него там кто? Еще мужики есть?

— Нету… Тьфу, есть — Мануша, но он — как девка, — просипела Белянка, чуя как дерет горло после ночи на морозе. — Считай, только девки, пятеро… шестеро, — поправилась она, вспомнив про новенькую.

Видно, за нею и явились, а значит быть Фьотыку похоронену в ближнем же сугробчике. На то воля Всевидящего. А жизнь почти хороша.

— Рыжая, худая, с зелеными глазами и шрамом вот тут, — человек провел по лбу, — в мужской одежде?

— Рыжая и худая. Со шрамом. Только без одежды. Ну чтоб не сбегла, — пояснила Белявка, окончательно смелея. Чутьем нутряным поняла — ее гость не тронет. — В Охришках Хромыль заявился, который Фьотыку должон был, он и сговорился, что не деньгами отдастся, а в деле одном подсобит.

— А потом что?

— Фьотык велел собираться да из Охришков съезжать, хотя ж только-только стали.

И по морде, скотина такая, заехал, когда Белянка спросила, зачем? Потом-то оно понятно стало — зачем, когда эту рыжую приволок. Небось, думал, что пока до Дранич, а там на переправу и по другому бережку, к ярмаркам, новенькую пообломает да к работе приставит. Но мысли эти Белянка оставила при себе. И человек больше вопросов не задавал, велел только: