Алексей Семенов - Чужестранец

И с тем Мирко приступил к повествованию. Начал он с прошлогоднего разговора, который вел он с дядей Неупокоем в ночном. Сперва с непривычки говорить долго и обстоятельно слова его спотыкались, не хотели вязаться друг с дружкой, то набивались, будто рыба в невод, то разлетались куда-то, как облака в небе. Но вот явилось вдруг откуда ни возьмись то, что помогало и вело речи мякши давеча на Черном ручье — умение песенного слова, и повесть Мирко побежала-потекла не хуже струистой Смолинки.

Мирко поведал колдуну обо всем: о том неуюте, что погнал его в этот поход, о каменной деве на сосновом увале, о болотной островине и голубой бусине, о ночной встрече с Антеро и о страшной охоте с огромными дикими котами, злобной сворой и исчезающими оборотнями. Не упустил он и нежданного серого заступника, и три стрелы, спасшие жизнь ему и Ахти. Не смущаясь нимало, рассказал о Риите. Посмеявшись горько, и над самим собой тоже, говорил про сход в Сааримяки. И дальше — про Хилку, про то, как пели с Юккой Виипуненом поутру над ручьем, про Кулана Мабидуна и его дар, про деда Рейо. И, конечно, про дивные гусли, про все, что показала бусина, и про то, что услышал о малом народе от Антеро. А потом и про знак, и про дядину незнакомую веру. Мирко не считал, сколько минуло времени, но когда окончил рассказ на переправе через Смолинку и глянул в окошко, там клубилась в низких небесах все та же облачная муть. Значит, не так уж долги были его речи. Об одном лишь не сказал Мирко старику: про то, как целовал в уста рукотворную красу-богиню. Словно удержало что, не смог он об этом ни словечка вымолвить.

Колдун все слушал, глядя ему в лицо, так, что иной раз невмочь становилось, и парень опускал глаза. Взгляд Реклознатца не был тяжек или гневен, но некий внутренний огонь пылал в нем, то разгораясь, то опадая. Прежде Мирко этого огня не замечал, и сейчас ему казалось, что это не белобородый старик, пусть и великий колдун, смотрит на него, а кто-то иной — высокий, из того пространства жизни, куда простому мякше из Холминок привелось случайно заглянуть. Сидел колдун прямо и недвижно, и лишь когда черный кот прыгнул ему на колени, запустил озябшие, видно, пальцы в густую, теплую шерсть зверя.

Когда Мирко перестал говорить, повисло молчание. Слышно стало, как потрескивают в печи дрова и тихонько мурлычет кот, как шумит и подвывает за стеной ветер.

— Ты знать просил, — молвил колдун поднимаясь. Кота он осторожно пересадил на лавку. — Будешь знать столько, сколько и я. Ни одна волшба тебе и вправду не подмога. А моя — и вовсе ни к чему.

Он подошел к ларю, открыл его и поставил на ровную деревянную поверхность каменную голову, оставшуюся от разбитого изваяния. Это была голова точь-в-точь той богини, которую нашел Мирко в заболотной глуши, только камень был иной — белый и очень твердый известняк.

— Говоришь ты умело, — заметил старик. — Неспроста Юкка тебя с собою взял заклинания творить. Вот все, что от девы каменной здесь осталось. — Старик опять замолчал, глядя на ее прекрасный лик. — Хороша, красива, ничего не скажешь. Вряд ли смертные жены таковы бывают, да и не стали бы смертную в святилище ставить. Значит, богиня и есть, — заключил колдун, взял бусину, подержал-покатал на ладони и поднес к оку, прищурился, всмотрелся. Губы его дрогнули, не то в усмешке, не то от досады. Он смотрел еще некоторое время, потом вернул голубой шарик обратно на стол. Мирко так и впился в него глазами: нет, ему вовсе не было страшно за бусину — умным рукам Реклознатца он доверил бы любую, самую дорогую сердцу вещь, но неужто и волшебник ничего не увидел там, в голубых глубинах? Он ждал молча.

— И это мне не диковина, — продолжил колдун, опять опускаясь на лавку. — От Юкки я давно про вещь эту знаю. А прошлый год и Антеро ко мне наведался. Спрашиваешь, видно ли что мне? Видно. То время видно, когда нас с тобой еще и в помине не было. И не только нас, а и того, что ныне Великой Четью зовется и Мякищами. Откуда тогда знаю, спросишь? А по тому сужу, как звезды в том небе стоят, звезды ведь не вечно в одном месте пребывают на небе, а перемещаются. Только не вдруг это случается, многие годы нужны. А губы от того кривлю, что беда там великая, не иначе как война. Там, где теперь холмы, тогда великие горы стояли. И побоища те я и в первый раз видел, и ныне они мне явились. Черно все там, и скверный в этом знак. Сааримяки промеж ними стояло, а на нем — белые стены, и башни, и дома каменные, прекрасные. А там, где Мякищи, водораздел был, весь лесом заросший, посреди же него — озеро великое. В Снежном Поле высокотравье было, не то что ныне. Видно, гораздо теплее было. Здесь, где мы сейчас сидим, река текла, поболее Смолинки, и остров этот куда выше глядел. Крепость тут поставлена была с дозорной башней. Только сгинуло все это. Великие огни вижу, пожары кругом, смрад и дым черный. И сеча великая. С полуночи войска текут там, как темная вода, и за собой все жгут и изничтожают, и так год за годом. Я ведь не только простор вижу, передо мною и время, как свиток берестяной, разворачивается. А на севере — словно плащ померклый разметался, точно тень легла надо всем. И солнца ведь нет, а тень и среди ночи видна. Смекаешь, от кого тень падает?

Мирко слушал, и перед взором его вставали страшные картины. Уж не те же ли видения грезились ему, когда он смотрел в костер после схватки на болоте? Старик будто угадал его мысли.

— Да ведь тебе подобное виделось, сам рассказывал. Знать, не всегда бусина чудеса да зеленые края кажет. Получается, что позади нас черно было, а впереди, может, и еще чернее станется, и ждать того долго не придется. Да только кто-то будет ждать, кто-то и радоваться даже будет, а кто и не станет дожидаться, — молвил старик не очень понятно. Неясно было, куда он определил себя и Мирко. — О тени с севера я еще не все сказал, да погожу пока. Я ночи не страшусь. Не ночи бояться следует, но тени. Теперь вот это, — он взял в руки по мечу: роскошный дар старосты — в правую, простой, но изящный и тем одним прекрасный лангсакс — в левую. — Волькские клинки. Только Куланов меч много древнее. — Он положил оружие обратно на стол — рука старика не могла долго удерживать такую тяжесть. — Я потому знаю, что всяких клинков немало перевидал. Это в Сааримяки они ни к чему, а в иных местах, хоть вольков здесь и триста лет как нет, все про каждый нож знают, не то что такой меч, всех хозяев тех мечей поименно назовут. А этому лет пятьсот будет, не меньше. Но ведь как сохранился! Да, Кулан хоть всю память родовую и растерял, а как железо ручным сделать — не хуже меня знает. Более ничего сказать не могу: герой ли сей меч в руках держал, или висел он для украшения, или, может, злодей какой им владел — того прочесть нельзя: Кулан, видать, если следы какие и были, все затер.