Пол Хофман - Левая Рука Бога

— Я пришла пожелать тебе удачи, — нервной скороговоркой произнесла она, — попросить прощения и передать вот это. — Она протянула ему записку. Кейл сломал печать и прочел:

«Я люблю тебя. Пожалуйста, возвращайся ко мне».

С минуту все молчали, потом тишину нарушил сам Кейл:

— За что ты просишь прощения?

— Это я виновата в том, что ты оказался здесь.

Кляйст издевательски хмыкнул, но ничего не сказал.

Передавая записку Смутному Генри на сохранение, Кейл посмотрел на Рибу:

— Мой друг пытается сказать, что все это устроил я сам. Я не добряк. Это правда.

Как и любой из нас в ее ситуации, Риба хотела все же снять с себя ответственность и в своем нетерпении пошла дальше:

— И все же я думаю, что это моя вина, — повторила она.

— Думай как хочешь.

Эти слова привели ее в такое уныние, что Смутному Генри тут же стало жалко ее, он сам вложил руку в ее ладони и вывел девушку в коридор, где было еще темней, чем в комнате.

— Какая я идиотка, — рассердилась на себя Риба, и слезы потекли у нее из глаз.

— Не волнуйся. Он хотел сказать, что не винит тебя. Просто у него сейчас голова другим занята.

— Что же будет?

— Кейл победит. Он всегда побеждает. Мне надо идти.

Она снова сжала ему ладонь и поцеловала в щеку. Генри посмотрел на нее долгим взглядом, в котором отразилось множество странных чувств, потом вернулся в комнату ожидания. Десять минут спустя Кейл, молча и автоматически, принялся выполнять разогревающие упражнения. Кляйст и Смутный Генри, посапывая от усилий, присоединились к нему: вращательные движения руками, вытяжение ножных мышц… И тут раздался громкий стук в дверь:

— Пора, господа, пррррошуууу!

Мальчики переглянулись. Наступила короткая пауза, потом — бэнс! — лязгнула задвижка на другой двери, в дальнем конце комнаты. Створки медленно, со скрипом начали расходиться, и луч света мгновенно прорезал сумрак, словно само солнце ждало Кейла за дверью; а еще через несколько мгновений яркий свет ворвался в еще недавно темную комнату, как мощный порыв ветра, словно он желал затолкать мальчиков назад, в безопасный мрак.

Двинувшись вперед, Кейл услышал последние слова, которые произнес его внутренний голос: «Беги. Уходи, прошу тебя. Какое тебе до всего этого дело? Беги».

Еще несколько шагов — и вот он на пороге, под открытым небом.

Одновременно с ослепляющим солнечным ливнем на него обрушился оглушительный и оскорбительный рев толпы, похожий на тот, что сопутствует медвежьей травле. Казалось, что наступил конец света. По мере того как Кейл продолжал продвигаться вперед — пять, пятнадцать, двадцать футов — и глаза привыкали к свету, он начинал различать не сплошную стену лиц тридцатитысячной аудитории, которая колыхалась, свистела, кричала и пела, а в первую очередь мужчину, стоявшего в центре арены и державшего в руках два меча в ножнах. Кейл старался не смотреть в сторону, на Соломона Соломона, но ничего не мог с собой поделать.

Соломон Соломон вышагивал слева от него, ярдах в тридцати, выпрямившись и сосредоточенно глядя на человека в центре арены. Он казался гигантом, гораздо более высоким и широким в плечах, чем был, когда Кейл видел его в последний раз, — будто вырос и раздался вдвое. Но больше всего Кейла потрясло то, что от ужаса его самого стала покидать сила, которая делала его непобедимым почти половину жизни. Язык, сухой, как песок в пустыне, прилип к нёбу; мышцы бедер болезненно обмякли, так что он едва держался на ногах; чтобы поднять руки, обычно крепкие, как ствол дуба, казалось, нужно было совершить нечеловеческий подвиг; и в ушах ощущалось странное шипучее жжение, заглушавшее даже вой, свист и крики толпы. Вдоль стены амфитеатра с интервалом ярда в четыре стояли несколько сотен солдат, попеременно поглядывавших то на зрителей, то на огромную арену.

Хулиганы в цилиндрах весело пели:

НИКТО НАС НЕ ЛЮБИТ, А НАМ ВСЕ РАВНО

НИКТО НАС НЕ ЛЮБИТ, А НАМ ВСЕ РАВНО

МЫ ЛЮБИМ ЛОЛЛАРДИСТОВ, МЫ ЛЮБИМ ГУГЕНОТОВ

ЛЮБИМ, ДА? ЛЮБИМ, ДА? ЛЮБИМ, ДА? ДА?

0-0-0-0-0-0-0, НЕТ, Я ТАК НЕ ДУМАЮ

ЗАТО МЫ ЛЮБИМ МЕМФИССКИЕ ДРАКИ…

Потом они воздевали руки высоко над головами и, хлопая в ладоши, скандировали, одновременно в такт поднимая и опуская поочередно то правое, то левое колено:

ТЫ ДОЛЖЕН ЖИТЬ, ИНАЧЕ — СМЕРТЬ!

ТЫ ДОЛЖЕН ЖИТЬ, ИНАЧЕ — СМЕРТЬ!

ТЫ ДОЛЖЕН ЖИТЬ, ИНАЧЕ — СМЕРТЬ!

ТЫ ДОЛЖЕН ЖИТЬ, ИНАЧЕ — СМЕРТЬ!

Стараясь переплюнуть их и одновременно раздразнить участников схватки, лысые лоллардисты-бормотуны радостно распевали:

ПРИВЕТ, ПРИВЕТ, ТЫ КТО ТАКОЙ?

ПРИВЕТ, ПРИВЕТ, ТЫ КТО ТАКОЙ?

ТЫ, МОЖЕТ, РУПЕРТ? МОЖЕТ, ЛЮК?

ТЕБЕ ВОТ-ВОТ ПРИДЕТ КАЮК.

ТАК КТО Ж ТЫ ВСЕ-ТАКИ ТАКОЙ?

НЕ БУДЕМ ВРАТЬ, НЕ БУДЕМ ВРАТЬ,

НЕ БУДЕМ ПОПУСТУ БОЛТАТЬ,

НО СКОРО БУДЕШЬ ТЫ ЛЕЖАТЬ,

НА КАМНЕ МРАМОРНОМ ЛЕЖАТЬ,

С ВЕНКОМ НА ЛБУ, КРАСИВ, СУРОВ,

НО БЕЗ ЯИЦ И БЕЗ ЗУБОВ.

ПРИВЕТ, ПРИВЕТ, ТЫ КТО ТАКОЙ?

С каждым шагом Кейл словно все глубже увязал в болоте; слабость и страх, впервые за долгие годы ожившие в нем, казалось, взбунтовались у него в желудке и голове.

И вот он на месте, Соломон Соломон рядом, ярость и мощь, исходившие от него, словно бы образовывали вокруг его фигуры ореол, горевший, как второе солнце.

Комендант-оружейник жестом велел им встать по правую и левую руку от него и провозгласил:

— ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КРАСНУЮ ОПЕРУ!

Весь амфитеатр, в едином порыве вскочив на ноги, заревел — кроме той секции, где сидели Матерацци, там мужчины лишь лениво взмахнули руками, а женщины холодно поаплодировали. Это не были представители высшего эшелона клана Матерацци, те сочли неуместным присутствовать при столь вульгарном событии и выражать поддержку Соломону Соломону, ведь тот был человеком «не совсем их круга»: хотя он и занимал почетное положение в военной иерархии, но был правнуком всего лишь торговца, сколотившего себе состояние на вяленой рыбе. Впрочем, несколько представителей избранного матерацциевого общества, в том числе — поневоле — и сам Маршал, все же прибыли к самому началу представления, но заняли места в тщательно закамуфлированных частных ложах, откуда наблюдали за происходящим на арене, поедая свежие креветки утреннего улова. Секция, предназначенная для Монда, искрила ненавистью к Кейлу, море рук волнами накатывало в его сторону, сопровождаемое презрительным скандированием:

«БУМ-ЛАКА-ЛАКА-ЛАКА-БУМ-ЛАКА-ЛАКА-ЛАКАТАКТАКТАК».

С верхнего ряда западной трибуны какой-то умелец — головорез или просто хулиган, — сумевший обмануть бдительность обыскивавших всех при входе полицейских, широкой дугой швырнул на арену дохлую кошку, та шлепнулась в песок всего в двадцати футах от Кейла — толпа взорвалась от восторга.