Елена Асеева - По то сторону Солнца. Часть вторая

— Эт, же дери их за хвосты захлебучие! — очень гневливо откликнулся хан перундьаговцев, мгновенно вызвав улыбку на края рта юного авгура, оно как, по-видимому, достаточно не красиво заругался.

— Ваше величие, — уже в следующий момент с ощутимым негодованием низко проронил Арун Гиридхари, и звук дотоль несколько рассеянный стал звучать для восприятия Камала Джаганатха более четко. — Я ведь просил вас, не ругаться при мне. Тем паче в окружение моих ссасуа. Вы, точно плохо воспринимаете мои просьбы и обобщенно речь.

— Эт, же, прошу простить, ваше превосходительство, дело свычки, как говорится, — откликнулся аз-Елень Велий Дьаг и вновь крякнул. Однако в молви его не ощущалось и малой вины, словно он привык ругаться, выслушивать наставления негуснегести, продолжая не принимать их на свой счет. — Тадыличи я оставляю вам моих робят, сам пойду, доложу о состоянии принца. И жду вас у себя на вайтэдроме. Может чего еще надобно прислать, стульца, ложе, джампан?

— Ничего не нужно, уверен принц вмале проснется, и я его перенесу сам, — смягчая тембр, проронил в ответ Арун Гиридхари. — И еще раз благодарю вас, ваше величие, за помощь в спасении моего наследника.

Хан перундьаговцев теперь и вовсе как закряхтел, точно довольный, разомлевший на солнце и очень жирный кот. А несколько секунд спустя послышалась тяжелая поступь множества ног, оные прямо-таки встряхнули лежащего на тюфяке, плотно укрытого влажной материей атишатры Камала Джаганатха, заставив его открыть разом обе пары век, пред которыми мгновенно выступила гладь сине-зеленой поверхности тюфяка, а далее ровный темно-серый пол. Опять же мгновенно замершее состояние организма отозвалось мощной усталостью, несмотря на каковую все еще держа на краях рта улыбку, принц негромко сказал:

— Определенно, ассаруа, хан перундьаговцев аз-Елень Велий Дьаг тоже любит крепкое словцо!

И тотчас перед взглядом ссасуа появились, шагнув справа, серебристые сапоги, доходящие до колен и залегающие по голени ноги тончайшими складками. Арун Гиридхари враз бережно подхватил за плечи тело принца, и, повернув его на спину, опустившись в позу пуспа, с нежностью во взоре заглянул ему в лицо.

— Голубчик, как ты себя чувствуешь? — вопросил негуснегести, а опущенные вниз уголки его рта, явно указывали на то, что он расстроен.

— Днесь лучше, но я, было, подумал, что умираю. Умираю, не поговорив с тобой, не объяснившись, — отозвался Камал Джаганатх и тягостно вздрогнул. Его голос и вовсе сорвался на чуть слышимый хрип, но он, преодолевая волнение, досказал, — я никогда! Никогда не предам тебя, ассаруа! Не позволю сие сделать своему диэнцефалону! Лучше уничтожу себя, сдохну, но никогда…

Принц все-таки прервался, ибо Арун Гиридхари узрев озноб, что накрыл все его тело (виденный даже под атишатрой, в которую, он был укутан), торопливо прикрыл пальцами ему рот, не позволяя говорить. И незамедлительно сам отозвался не менее волнительной речью, в коей ощущалось его особое беспокойство, судя по всему, связанное с тяжелым состоянием ссасуа:

— Т-с, т-с, мой поразительный абхиджату, днесь не допустимо волнение. Ты слишком обессилен, истощен и измучен. Нельзя допустить новой фантасмагории, ты ее не перенесешь. Понеже, голубчик, успокойся. Я перенесу тебя на вайтэдром. Ты покушаешь, и тебя осмотрят лекари, а засим поспишь, — молвил он все на одном дыхание велесвановского языка.

В каюту через раскрытый дверной проем, кою со стороны помещения охранял перундьаговец вооруженный уидхи, а еще трое маячили в коридоре, вступил Девдас. Он почти не изменился с их первой встречи, а одетый, точь-в-точь как и негуснегести, в темно-фиолетовую утаку, обработанную понизу и пройме рукавов черной полосой и темно-бордовый паталун, отличался всего-навсего серебристой расцветкой пояса, где на длинных прядках висели густо-фиолетовые камушки. На Аруне Гиридхари, как и прежде, на стане поместился пластинчато-собранный пояс, покрытый сверху платиной, а длинные и уже тканевые, золотистые прядки были унизаны множеством драгоценных камушков.

Впрочем, сейчас Девдас смотрелся много старше, чем негуснегести, вероятно, в силу того, что имел значимо короткий срок жизни. Он принес в руках небольшой сверток, и, направившись к лежащему Камалу Джаганатху и сидящему подле Аруну Гиридхари, остановился позади второго. Его лицо, мало чем отличимое от лица негуснегести с зеленовато-коричневым цветом кожи и болотно-сизыми, расплывчатыми пятнами, покрытое сверху прозрачной густой слизью засветилось, вероятно, он был рад, что Камал Джаганатх очнулся. Потому края рта изогнувшись, изобразили улыбку, а в бирюзовых радужках радость блеснула огоньками.

— Как ты, принц? — с положенной заботой и ощутимым волнением вопросил Девдас и медленно опустился подле негуснегести, также приняв позу пуспа.

Камал Джаганатх резко дернул взгляд в сторону Аруна Гиридхари, ибо обращение Девдаса сейчас болезненно резануло по его самолюбию, снова припомнив виденное в первой и второй фантасмагории. Согласно каковых негуснегести боялся принца понапрасну, дабы он и в будущем оставался предельно ему предан.

— Я не хотел, ассаруа, абы ты объявлял меня наследником и принцем, — с волнением в голосе проронил Камал Джаганатх, и это вопреки нежно оглаживающим, края его рта и ноздрей, пальцам Аруна Гиридхари. — Мне так жаль, что ты считаешь себя изжившим. Считаешь, что я должен тебя сменить, как ненужный субъект. Но ты так не думай, ассаруа я тебя никогда не предам! Лучше я сдохну!

— Ну, что ты такое говоришь, голубчик, — умягченно произнес Арун Гиридхари и подушечками перст теперь огладил глаза принца, заглянув в них своим изучающе-ободряющим взглядом. — О каком предательстве все время повторяешь, я не пойму. Чтобы ты не сделал когда был похищен, сие не в счет, главное, для меня видеть тебя живым, голубчик.

Камал Джаганатх смолк окончательно, осознавая, дабы ассаруа его понял, ему необходимо рассказать о виденном в первой фантасмагории, на что сейчас не имелось сил. Так как мощное утомление теперь вроде как отяжелило и сам язык. Осознавая, что оправдание и успокоение в этих заботливых глазах Аруна Гиридхари он найдет всегда, словно любящего отца неизменно жаждущего оправдать собственное неразумное чадо.

— Ассаруа, меня никто не пытал и не мучил, — проронил Камал Джаганатх, ощущая как от волнения затряслись края его рта, потому что он должен был сказать о самом неприятном для него. — Пальцы правой руки я сам сунул туда, куда не надо. В плечо меня ранили атанийцы, когда похищали. А левая нога, — он на чуть-чуть прервался, так как вибрация его голоса достигла высоких нот, точно переходящих на крик. — Ногу прокусили, и потом я, наверно, не сумел распределить фантасмагорию, потому она совсем не действует, она погибла.