Ольга Погодина - Князь Лавин

К Эрлику все! Элира и Дордже Ранг сами найдут Ицхаль и все ей объяснят! Илуге резко развернулся на каблуках и взлетел по широкой лестнице на третий этаж. Он сам выбрал покои для своих родителей и сестры – рядом со своими.

Двойные двери под его ладонями с грохотом распахнулись. Толстенький куаньлин в малиновом халате, подпрыгнув от неожиданного звука, тут же согнулся в низком поклоне. Илуге хватило одного взгляда, чтобы тот, забормотав что-то, начал пятиться к двери.

– Янира!

Она стояла у окна, отвернувшись. Широкий вышитый пояс, охватывавший ее талию, только подчеркивал, как она похудела, истаяла, словно свеча на огне. Длинный ярко-синий вышитый халат с белой оторочкой был, несомненно и непривычно, женским. Белый шелковый платок полностью закрывал голову, плотно охватив шею.

Ее лицо, лишенное привычного обрамления сверкающих волос, казалось бледным и усталым. В руках она держала чашку, из которой струился нежный и сладкий запах горячего молока, и меда, и горных трав.

– Янира! – Илуге в три шага пересек зал, остановился рядом, ожидая, как она бросится ему на грудь, как всегда случалось в минуты радости.

Ее глаза были огромными на белом лице. Огромными и печальными.

– Здравствуй, угэрчи, – бесцветно произнесла она, бесцельно теребя длинный широкий рукав своего женского одеяния. Ее руки, обычно с обломанными ногтями и грязные, теперь были чисто вымыты, однако желтоватая мозоль от меча на правой руке еще не сошла. Движения девушки, обычно легкие и порывистые, сейчас были какими-то неловкими и неуверенными, словно бы она сомневалась, должна ли находиться здесь.

– Янира, что с тобой? – Илуге осторожно опустил руки ей на плечи, боясь повредить ей, боясь дотронуться, – и испытывая острую необходимость сделать это. Плечи под его пальцами были ужасающе хрупкими.

– Ничего. Я, как видишь, выздоровела, – она пожала плечами, словно тяжесть его ладоней давила на них, – Теперь со мной все хорошо, только иногда голова болит. И слабость.

Илуге выдохнул с облегчением:

– Ничего, просто еще прошло так мало времени. Ты обязательно поправишься!

Его слова становились все более фальшивыми по мере того, как он произносил их. Не то стоило сказать сейчас, не то!

– Да. Я поправлюсь, – безучастно сказала девушка, пригубливая чашку с остывающим молоком, – Твоя мать тоже так говорит.

– Похоже, ты совсем не рада меня видеть, – Илуге попытался пошутить, однако в голосе прозвучала горечь. Что случилось с Янирой? Где ее сияющий, горящий счастьем взгляд, каким она прежде встречала его после долгого отсутствия, и ради которого он торопил коня в те минуты, когда от усталости хотелось лечь и заснуть прямо на голой земле?

Она вскинула голову и смотрела на него долго, жадно, словно ища чего-то. Потом ее глаза снова померкли, она опустила голову.

– Почему же? – она силилась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, – Я рада.

– Да что с тобой? – взорвался Илуге.

– Извини, – прошептала она, – Я…я не справилась.

– Великое Небо! – ему хотелось снова схватить ее за плечи и трясти, как последнее время, когда они ссорились, – О чем ты говоришь?

– Нарьяна…Нарьяна бы справилась, – теперь девушка часто сглатывала, явно сдерживая слезы, – А я…

– При чем здесь Нарьяна? Почему ты все время вспоминаешь о ней? – почти закричал Илуге. Иногда ему казалось, что Янира все время твердит о Нарьяне специально, чтобы вновь вызвать в Илуге ужасную смесь боли – и непреходящей вины. Рана так и не зажила, осталась внутри, исходя сукровицей и напоминая о себе в такие вот моменты… Старая рана…

– Потому что…потому что ты ее любил, – дрожащим голосом выговорила Янира. Ее лицо искривилось, став совсем жалким.

Илуге уже забыл, когда она плакала последний раз, и совершенно растерялся.

– Я убил ее! – закричал он, схватившись за голову, – И недавно чуть не убил тебя! Неужели не достаточно?

– Достаточно для чего? – Янира недоуменно смотрела на него сквозь мокрые ресницы.

Илуге проглотил горький ком. Его счеты с дочерьми Эрлика, конечно, – это только его счеты.

– Все, хватит. Я рад, что ты приехала. Поговорим позже. Сейчас мне надо срочно переговорить с матерью, и…

– Илуге, – Янира вдруг схватила его за руку, – Иногда мне кажется, что ты не снимая носишь кольчугу не только на руке, но и в сердце. Скажи, что тебя так ожесточило? Я чем я виновата?

– Ты? – от удивления Илуге на мгновение потерял дар речи, – Ни в чем ты не виновата!

– А в чем тогда дело?

Великое Небо, Янира иногда – что собака,вцепившаяся в кость!

– Неужели ты не понимаешь? – почти прошипел он, – Я не могу! Дочери Эрлика ходят вокруг меня, облизываясь! Я навлекаю беду на всех, кто мне дорог…

– И это все только поэтому? – прошептала она, – Значит, рядом с тобой могут находиться только те, кто тебе безразличен? На кого тебе наплевать! Я была неправа! У тебя не кольчуга на сердце – твое сердце сплошь из железа!

Лицо ее загорелось ярким румянцем, синие глаза метали молнии. Теперь Илуге, как ни странно, почувствовал облегчение: это была та Янира, которую он знал. Которую любил, изо всех сил не желая себе в этом признаться. И, словно дождь, пролившийся после долгой засухи, с облегчением пришла яростная жажда, – тем более неистовая и слепая, после всех этих долгих изматывающих ночей, когда он пытался себе представить, как будет жить без нее.

Илуге улыбнулся и сделал шаг, чувствуя, как кровь оглушительно грохочет в висках. Янира, полураскрыв рот, завороженно глядела на него.

– Знаешь, я… – начал он, медленно охватывая ее лицо ладонями, – В тот день я поклялся себе Великим Небом, что сделаю это, если снова увижу тебя живой…

– Сделаешь…что? – выдохнула она. Ее глаза все еще были мокрыми, и ему хотелось целовать ее всю, но полураскрывшие на вздохе влажные губы притянули его к себе, не дав закончить фразы.

На ее губах был вкус молока, и меда, и горных трав. Ему показалось, что внутри него загорелось пламя, жаркое и холодное одновременно, растеклось с кровью по всем жилам, достигло сердца и взорвалось в нем. Его пальцы, легко пробежав по ее лицу, ощупывая его, будто пальцы слепого, скользнули вниз и, наконец, прижали ее к себе так, словно бы ничего вокруг не существовало. Поцелуй становился все глубже, все ненасытней, и жажда все нарастала, становясь ослепительной.

Он услышал слабый стон, и вернувшийся разум окатил его холодной волной страха. С неимоверным усилием он оторвался от нее, глянул в лицо и ахнул, увидев две свежие царапины на нежной коже, оставленные грубой кольчужной рукавицей. Темные капли набухали в царапинах, заставив его тоже слегка застонать.