Башня. Новый Ковчег-2 - Евгения Букреева

все необходимые распоряжения, Антон не стал подниматься к себе наверх. Провёл ночь на восемьдесят первом, в умело замаскированном от глаз властей притоне, в объятьях щедро раскрашенной девицы, бестолково изображающей из себя невинную девочку. В обычный день или точнее ночь Антон бы возмутился — на девочку эта баба не тянула даже при свечах, но сегодня он не сильно привередничал. Нужен был кто-то для снятия стресса, а с этим она худо-бедно справлялась.

Антон ждал исполнителей, но те отчего-то не торопились. Думать о плохом не хотелось, но, когда стрелки часов перевалили за полночь, против воли начал нервничать. Неужели план сорвался? Кто-то из них не пришёл — Савельев или Полынин. Или ненадёжные исполнители, получив нехилый аванс, сейчас спускают его в каком-нибудь похожем месте, если вообще не за стенкой, в соседней комнатушке, где явно царило большее веселье, и девочки, видно, были не так унылы, как та, что безуспешно пыталась его растормошить. И лишь когда в начале четвертого появился Татарин, Антон наконец-то выдохнул.

У него не было иллюзий по поводу тех, кого он нанял. Татарин, потрясающий симбиоз тупости и хитрости, смотрел на Антона маленькими узкими глазками, затерявшимися на жирном обвисшем лице. Кравец привык видеть в этих глазах лишь злобу и жадность, но сейчас его цепкий взгляд уловил ещё кое-чего. Неуверенность? Беспокойство?

— Пошла вон, — шикнул он на девицу, и та, подхихикивая, выскользнула из комнаты, растворившись в полутьме коридора.

Кравец ещё не задал главный вопрос, но уже по лёгкой тревоге, пробежавшейся по плоскому лицу Татарина, и даже по тому, что тот пришёл один, без напарника, который — Антон это тоже знал — был слегка поумней, было понятно: что-то пошло не так.

Потому-то он и оказался сейчас здесь, на Северной станции. Стоял у самого края, вглядываясь в гулко шумевший где-то далеко внизу океан. Ничего увидеть он там, конечно, не мог. Тёмная вода, грязновато-серая пена. И больше ничего.

Рядом, в двух шагах от него лежал Полынин. Вернее, тело Полынина, уже остывшее, закоченевшее на морском ветру. Он и лежал так, словно ему было холодно, чуть подогнув колени и обхватив себя руками, как будто пытался укрыться от утренней прохлады. Антон равнодушно посмотрел на то, что ещё несколько часов назад было Вадиком Полыниным. Ещё один глупец, жадный и алчный. Много чего имел, но хотел большего. Как и все они, эти, чистенькие парни сверху. Антону не было его жалко. С чего бы? Он никогда не любил жадных глупцов.

Антон отошёл от края платформы, чуть прошёлся, медленно, пытаясь сосредоточиться. Опять вспомнил плоское лицо Татарина, узкие невнятного цвета глазки, сломанный в двух местах нос. Где, интересно, ему его сломали? На разборках внизу или, когда Татарин пытался делать военную карьеру. Антон знал, что сразу после школы Татарин по распределению попал в военный сектор, но задержался там недолго. Вылетел за что-то, хотя понятно, за что — у Ледовского асоциальных типов никогда не держали. Впрочем, этого оказалось достаточно, чтобы Татарин научился управляться с оружием, что и требовалось для успеха намеченного предприятия. И всё же, увы, этого оказалось недостаточно, потому что на платформе лежало только одно тело, и именно это тело интересовало Кравца сейчас меньше всего. А вот тот, кто был нужен, его как раз и не было.

Налетевший порыв ветра обдал Антона холодными брызгами. Надо уходить. Чего уж теперь.

Он почти дошёл до ворот в Башню, но остановился. Что-то не давало покоя, скребло тонкими коготками, оставляя на душе тоненькие, саднящие дорожки. Внезапно его что-то толкнуло, и Антон, резко развернувшись, помчался назад. Мысль, закрутившаяся в голове с бешеной скоростью, быстро оформилась в цель, и Антон уже знал, что делать. Он нашёл спуск на лестницу в одной из уцелевших опор и осторожно, но споро принялся спускаться вниз, а, спустившись, поспешил к краю. Нижняя платформа была сильно деформирована, казалось, какая-то сила, бушевавшая здесь двадцать лет назад, пыталась приподнять железобетонную конструкцию снизу, но не преуспела — плиты лишь слегка накренились, ушли кромкой в тёмную и холодную воду.

Кравец огляделся, зацепился за что-то глазами и медленно присел на корточки. Провёл ладонью по шершавому мокрому бетону. На вымытой дождями и снегами поверхности виднелись рыжевато-бурые пятна. Сперва Антону показалось, что это кровь, но, присмотревшись, он понял, что ошибся. Просто ржавчина от старой, выступающей арматуры. Просто ржавчина. И грязь. Он поднялся. Наверно, не стоит паниковать. Тела Савельева нет, но и появится ему неоткуда. Павел Григорьевич мертв. Отправился прямиком в преисподнюю. Вслед за лучшим другом. Sic transit gloria mundi. Антон улыбнулся и даже почувствовал что-то вроде сочувствия. Вот этих двух даже было слегка жаль…

Волны слабо накатывали на платформу, лениво пытаясь дотянуться до торчащего из накрененной и треснутой плиты железного прута. Это мерное движение завораживало и успокаивало, настраивало на благодушный лад. Кравец улыбнулся. Все прошло, как надо. И он опять молодец. Молодец…

Мысль, не закончившись, прервалась, потому что рядом с этой ржавой железякой что-то было. Маленький белый квадратик. Волна, нахлынувшая в очередной раз, почти добралась до него, отбежала и собралась повторить попытку, но Антон её опередил. Он наклонился, поднял тонкий, очень лёгкий пластик — фотография! Быстро развернул лицом к себе.

Рыжие мягкие кудри, солнечные веснушки, твёрдые серые отцовские глаза.

Со снимка на Антона глядела Ника Савельева.