Татьяна Апраксина - Реальность сердца

— Фьоре, а вы что скажете?

— Цеха сначала переполнятся, потом начнут беднеть. Репутация их упадет. Самые умелые мастера начнут выходить из цехов и снижать цены. Когда их примеру последует половина собратьев, цеха начнут закрываться. Пострадают вдовы и сироты мастеров, старики, продавшие мастерские цеху и получающие пенсионы. Мастера же будут состязаться в добротности товара и низкой цене, при этом многие разорятся, а частью перейдут под руку более расторопных. Лет через тридцать-сорок, после многих волнений и с большими потерями для всех, кто сейчас получает от цеха гарантии достатка, это принесет выгоду казне, и большую. До того она будет в убытке.

— Когда закроются цеха, вольные мастера не будут соблюдать уставы. Станут брать любую плату за обучение, смогут не платить жалованье подмастерьям, — добавил Андреас.

— Столичные подмастерья меж тем ликуют, — усмехнулся Реми.

— А вы что думаете? — спросил Саннио.

— Выдумка Скоринга весьма хороша, а при разумном подходе можно избежать голода вдов и сирот, но она преждевременна. Однако ж, в пятую девятину сего года казна получит существенное пополнение. Фьоре, продолжайте.

— Второй указ вносит поправки в уложение короля Лаэрта. К пяти преступлениям, за которые владетель отвечает не перед своим сюзереном, а перед короной, добавлены еще два: оскорбление короля и чеканка фальшивой монеты.

Саннио вспомнил бородатый анекдот времен секретарской школы: «Мэтр Тейн велел высечь всех розгами и перекрасить стены дортуаров в красный цвет! — Но почему в красный? — А это чтобы над первым распоряжением никто не думал!».

— Третий же куда более удивителен, — Ларэ казался всерьез озадаченным. — Согласно этому указу любой простолюдин, достигший на военной службе чина капитана, получает звание благородного человека и владение.

— Сколько у нас в армии таких капитанов? — Реми, кажется, знал ответ и сам.

— Около полусотни, — ответил Фиор.

— Где же господин регент возьмет столько владений? — удивился Андреас.

— Отнимет у виновных в оскорблении королевского величества, разумеется. Как вам это новшество, господа? Алессандр, Фьоре?

— Здорово напоминает тамерские порядки, — ответил Саннио.

— Это уничтожает всю систему вассалитета. Одно действие, на первый взгляд напрямую по ней не бьющее — и тем не менее, она сломана на корню. Хуже того, этот указ уже нельзя будет отменить, не вызвав больших волнений. Можно сделать его формальностью, препятствовать его осуществлению, но не отменить… — Ларэ говорил медленнее, чем обычно, должно быть, тщательно подбирал слова. Алессандр внимательно слушал, соотнося объяснения со всем, что знал сам. — Следующий шаг пока что не сделан, не принят указ о конфискации земель преступников короной, но, думаю, это случится довольно скоро. Система преобразований, которой следует герцог Скоринг, вполне стройна и разумна, но…

— Все это валится чохом за пару седмиц, — кивнул Реми. — Давать ребенку, из которого хочешь вырастить воина, отцовский меч нельзя. То, что он выдумал, должно вводиться десятки лет. Герцог Алларэ и Фиор начали на пару перечислять все указы, принятые за три седмицы, прошедшие после коронации. Саннио сначала слушал, потом отвлекся, безумно созерцая колыхание бледно-кремовой занавеси, отгораживавшей кабинет от послеобеденной жары. В душе медленно рождалось несогласие с обоими обсуждавшими. Герцог Скоринг — дурной и подлый человек, это несомненно, но не слишком ли предвзято алларцы относятся к его нововведениям? Ларэ сам назвал их стройными и разумными, а на каждое неприятное последствие, как на то же разорение цехов, можно ввести правила, Реми об этом прямо сказал… так почему? И — не ошибся ли герцог Алларэ, считая, что скорийцы и бруленцы в любой момент готовы отложиться и присоединиться к Тамеру? Тот, кто сам себя считает только временщиком, ищущим власти лишь ради наживы, едва ли будет издавать столько указов, нацеленных лишь на одно: привести Собрану к истинному величию…

«Ну так что, простим ему все, облобызаем и благословим на регентство? — спросил ядовитый внутренний голос. — Все забудем?»

— Алессандр, для кого мы тут все объясняем, если вы ловите ворон?! — голос уже отнюдь не внутренний, а вполне себе снаружи, да еще и крайне негодующий. — Вернитесь к нам, прелестное дитя! Точнее уж, отвратное!

— Простите, герцог…

— Вы не слушаете, а потом будете стенать, что ничего не понимаете! Как же вы научитесь? — Реми рассердился всерьез и надолго. — Вы, будущий герцог Эллонский… Что вы там увидели в окошке?

— Не в окошке. Я… да, я не понимаю. Но я не понимаю другого. Почему вы считаете дурными решительно все нововведения?

— Что я считаю? — герцог Алларэ словно налетел на ходу на стену, изумленно повернулся к бастарду. — Фьоре, вы, случайно, не догадываетесь, о чем это он?

— Я предпочитаю позволить ему объясниться самому, — покачал головой Ларэ. Саннио благодарно кивнул.

— Поймите, я ни в коем случае не считаю, что Скоринг достойный человек. Но то, что он делает, все эти указы, это же нужно! Это перемены!

— Вы что, — таким тоном Реми мог бы спрашивать слугу о том, что в его тарелке делает таракан, — считаете, что я позволил себе смешать личное и государственное?.. Алессандр сжался в кресле под взглядом герцога Алларэ. Такое лицо — золотая маска с холодными мертвыми изумрудами на месте глаз, — у него было лишь однажды, после аудиенции у покойного короля. «Ну почему, почему я всегда ухитряюсь оскорбить именно тех, кого люблю? — с тоской подумал юноша. — За что это мне?» Нужно было возражать, объясняться, но слов не было — да и оказались бы они пустой ложью. Именно так он несколько минут назад подумал, размышляя об излишней предвзятости; да, мыслями было стыдно, и они извивались, заменяя одни формулировки на другие, но смысл был именно таков: герцог Алларэ смотрит на все, что делает противник, под углом, который определили его личные претензии. Трижды и четырежды справедливые, видят Сотворившие, но… Стыдно, до чего же стыдно! И — не объяснишь, да что тут можно объяснить, когда все обстоит именно так, как алларец и сказал…

— Реми, помилуйте, вы ошибаетесь! Алессандр просто излишне пленился этими новшествами. — Ларэ встал за креслом Саннио, опустил ладони на спинку — словно укрывая; и от этого стало вдвойне тошно. — С вашего позволения, я объясню, почему в подобной форме… За него еще и заступались, помимо всего прочего!

— Господин герцог не ошибся, — мертвым голосом прервал защитника юноша. — Я прошу простить меня.

— По крайней мере вы честны, — проговорил Реми. Резко очерченные губы едва двигались, роняя тяжелые, словно капли ртути, слова. — Однако ж вы меня… разочаровали. Саннио знал, какое слово должно было прозвучать на самом деле, знал и другое — почему герцог в последний миг заменил его другим. Лишь ради общего дела, и ради Руи, своего друга. Примерно так же он готов был терпеть присутствие в своем доме Лебелфа. Сам молодой человек вдруг оказался только залогом единства, гарантом того, что Эллона поддерживает Алларэ — и все это лишь по его собственной вине. Доверие, уважение, вера — разве сочетается все это с мелкими и пакостными мыслишками, с позой самого умного, видящего чужие движения души насквозь, с легкой и беспечной готовностью приписать другому слабость, глупость, предвзятость?.. Стыдно и до дрожи в обессилевших руках противно от сделанного; но, наверное, еще противнее было бы, не обрати Реми на это все внимания. Только непонятно, что же делать. Пусть хочется со слезами умолять о прощении, о милости настоящего и искреннего прощения, не тех пустых слов, которыми обмениваются благородные господа — но нельзя же; и уж тем более — не при двух свидетелях, это значит – сделать еще хуже, но можно ли будет потом? Или — станет поздно… а не поздно ли сейчас? Разбитое стекло, разлетевшийся на осколки бокал не соберешь, не склеишь…