Ника Созонова - Красная ворона

— Это тоже неправильно! Так нельзя! Прекрати сейчас же!!!..

Я кричала, забыв о том, что это бесполезно, содрогаясь от отчаянья и отвращения, глядя, как под мягким покровом Северного исчадья люди обретают одинаково бессмысленные и тупые улыбки. Воистину, белоснежный дракон был страшнее трех остальных ветров вместе взятых.

Веки Рина были по-прежнему опущены, из уголков глаз продолжала сочиться кровь, покрывая щеки и скулы бурыми разводами. Лицо с туго натянутой желтой кожей походило на ярко раскрашенную ритуальную ацтекскую маску.

— Больно, — прошептал он тихо и доверительно, когда Северный Ветер унесся прочь и все стихло. — Никогда не выносил боли: разъедала и затмевала мозг, доводила до бешенства… А сейчас вроде как ничего… привык.

Комната обрела прежний вид. Тронное кресло исчезло, потолок вернулся на место. Брат сидел на полу, тяжело привалившись к стене. Дыхание было рваным и шумным.

Первым делом я выскочила на крыльцо, забыв одеться. Мороз охватил со всех сторон злыми объятиями, но мне было не до него. Оглядевшись по сторонам и заметив на горизонте желтые огоньки — окна изб возле станции, перевела дух. А когда увидела в небе скользящую красную точку самолета, совсем повеселела. Восточный Ветер не уничтожил цивилизацию! Значит, то было лишь представление. И ужасы остальных ветров, трех бешеных монстров — тоже театр, точнее, киношная страшилка в формате "три Д", слепленная специально для меня. Хорошо зная брата, могла бы догадаться сразу!..

Я вернулась в избу, только теперь ощутив, что промерзла до ребер.

— Ну, и к чему ты это устроил? Напугал до смерти — радуйся! Можно сказать, превзошел сам себя — и Розовый Лес, и опыты в морге отдыхают. Во имя чего все это было? Чтобы свести с ума единственного близкого родственника? Хорошо, я догадалась выйти на крыльцо и оглядеться. Вдали огоньки, в небе самолет — значит, ничего твои бешеные ветры не сдули и не растоптали, а только меня чуть до столбняка не довели.

— Это репетиция, Рэна. Само действо будет через несколько дней.

Брат говорил тихо и отрывисто, словно заново привыкая к собственным голосовым связкам.

— Что-что?! Погоди минутку!

Я еще раз вышла на улицу и набрала в миску колючего снега. Присев рядом с ним, принялась омывать горячую липкую кожу. Рин морщился, но не протестовал.

— Что значит репетиция? Я так поняла, что ты показал мне бесплатный фильм ужасов, он же — фильм-катастрофа. Не хочешь же ты сказать, что собираешься сотворить все это в реальности?

— Да. Как только накоплю достаточно сил. Уже без тебя, Рэна, не беспокойся. Катализатор мне не понадобится.

— Рин, ты безумен? — Я всматривалась в желтое лицо, надеясь разглядеть насмешку, тонкую иронию, но раскрашенная маска с закрытыми веками была непроницаема. — Да, ты спятил! Окончательно и беспросветно. Где и когда во время своих странствий ты потерял разум?! Будь ты вменяем, ты осознал бы всю чудовищность своей затеи! Кто бы ты ни был, ты не Бог, и не тебе менять этот мир — даже если он во многом несовершенен и сильно тебе не нравится. Тем более, таким жутким способом. Больше всего это было похоже на лоботомию во вселенских масштабах.

— А я надеялся, ты повзрослела, — Рин со злой силой остановил мои пальцы, сомкнув запястье. Он поднял веки: от радужек ничего не осталось — одни черные провалы зрачков в багровой паутине полопавшихся сосудов. Тут же лицо задрожало от боли, и веки снова смокнулись. — А ты так и осталась маленькой глупой девочкой, не видящей дальше своего носа.

— Своего носа?! Признак мудрости — желать жить в мире без эмоций и страстей, без слез и восторга, выверенном по линейке? Скажи, ты сам хотел бы оказаться на месте тех, над кем собираешься провести свой вселенский эксперимент?

— Хотел бы, и даже больше, чем ты можешь себе представить. Покой и бесстрастие, и никаких тебе перепадов от скуки и уныния до ярости или бешенства. В моей душе стало бы чисто, тихо и просторно — как здесь, — он кивнул на окно, — в этом поле, где тебе так полюбилось гулять.

— И за это ты откажешься от своего дара, своей уникальности?

— А что эта уникальность дала мне? Осознание, что ты демиург, почти равный подмастерьям Йалдабаофа, не сделало меня счастливее ни на йоту. Могу по пальцам пересчитать дни и часы, когда мне было по-настоящему хорошо.

— Ладно, пусть. Но подумай о других! Мне, к примеру, только в страшном сне может привидеться подобное. Ни себе, ни своим детям не пожелаю мира без взлетов и падений, без борьбы и страстей, без гениальности и творчества.

— Я думаю о других. За время странствий я насмотрелся на столько несчастий, бед и трагедий, сколько ты не увидишь и за сто лет сытой спокойной жизни в уютном коттедже с супружником-адвокатом. Тебе ли спорить со мной, безгрешная маленькая душа? Да за один закон взаимо-пережевывания, когда красивейшее и сложнейшее существо вроде ягуара хрустит костями не менее красивого и удивительного творения — антилопы, стоит основательно потрясти этот мирок! Не говоря уже о процедуре размножения, сотворенной не без злобной насмешки, или отвратном облике лишенных души плотских оболочек.

— Опомнись, Рин! Разве не прекрасное, не чудесное — показывал ты мне два дня назад? Сейчас говоришь не ты, а твоя злость и обида.

— Как можно отделить одно от другого? Моя злость — это тоже я, как и моя доброта. К тому же я вовсе не зол сейчас. Посмотри внимательней: твой брат спокоен, абсолютно спокоен, а значит, прав. Я всегда оказываюсь прав, разве не так?

Рин действительно больше не пылал. Напротив, мне показалось, что температура его ниже, чем полагается. Дыхание выровнялось. Очищенная от крови кожа была прохладной — как у теней, с которыми я играла в детстве — и уже не желтой, а матово-белой. Брат не горел и не волновался — холодное равнодушие сковало черты. И от этого стало совсем худо.

— Хорошо, Рин. Я сейчас уйду и никогда не буду тебе надоедать, никогда ни о чем не попрошу. Пусть душа моя маленькая и сытая, не буду спорить. — Я старалась говорить спокойно и тихо — упаси бог сорваться на истерику или плач. — Только одна просьба: не делай того, что ты задумал. Пожалуйста! Это будет неправильно, это будет очень большое зло. Ты болен сейчас — не знаю, душой или телом, или душой и телом. Очень болен. Когда выздоровеешь — сам ужаснешься своему замыслу, поверь мне.

— Не трать на меня свое красноречие, Рэна. Уходи — так будет лучше всего.

Мертвенный голос. Веки по-прежнему закрыты, но глаза под ними уже не дергаются. Покой — словно и его успел коснуться своим крылом ледяной Северный Ветер. Что для одержимого бредовой идеей демиурга чьи-то крики, просьбы и слезы? Пусть даже родной сестры. Примись я сейчас делать харакири тупым кухонным ножом, Рин лишь брезгливо скривит губы, как при встрече с чем-то некрасивым или плохо пахнущим, и отвернется. Да нет, и отворачиваться не будет — ведь глаза его закрыты.