Александр Прозоров - Наследник

— Ты так говоришь со мной, сотник, словно я согласился, — покачал головой Святогор. — Ты ошибаешься. Я не брошу отчую землю ради золота и неведомых чудес.

— Ты вернешься. И дружина вернется. С великолепной броней из драконьего волоса, с мечами из неодолимого железа и полными карманами золота. Двойное жалованье — это ведь хорошая цена, Святогор?

Княжич цыкнул зубом, но не выдержал:

— Гривна в год каждому, десять — сотникам, и вира семье погибшего — по десять за воина и сто за сотника! И не думай, что я согласен! Я о дружине беспокоюсь, — развернулся он.

Вербовщик и Святогор встретились глазами, и оба поняли, что это ложь. Княжич никогда не сможет отделить себя от дружины, равно как дружина вряд ли решится уйти без него. А ведь воины, питаясь искусно подогретыми Лесославом слухами и надеждами, поголовно грезили обещанными им невероятными доспехами и оружием.

— Гривна каждому, десять сотнику, — кивнул Ротгкхон. — Половина сего в задаток. Договорились.

— Мне нужно подумать! — оттолкнулся от перил княжич и ушел во дворец.

— Итого, — сжал кулак вербовщик и стал разгибать пальцы по одному: — Дружина согласна, только крикни, князь согласен, духовник согласен, Святогор почти дозрел. Осталось дождаться шумного дня, прилюдно бить челом князю, звать дружину, а когда она согласится, благословения от волхва попросить. Тут-то княжич сломается обязательно, он и так на одном упрямстве отнекивается. Интересно, старый волхв согласится, или Избора придется просить? Заверну-ка я к нему…

Радогоста в святилище не оказалось. Как ответил юный волховенок лет десяти — за старцем из детинца вестник прибегал, к князю увел. Зачем — Лесослав знал куда лучше ученика жрецов. Он поклонился Велесу, поблагодарив за помощь в своем важном деле, и отправился домой, с каждым шагов все яснее вспоминая зеленые глаза Зимавы, ее губы и горячее гибкое тело… Вскоре все мысли о делах окончательно вылетели из его головы, и он уже буквально дрожал в ожидании встречи.

Калитку распахнула Чаруша, посторонилась. Ротгкхон увидел жену с поднятыми руками, белыми от муки.

— Извини, — пожав плечами, виновато улыбнулась она. — Так получилось.

— Не за что… — Он взял ее лицо в ладони и старательно поцеловал каждый его краешек, каждую морщинку, каждую бровь, каждую ресничку. Зимава жалобно попискивала, но воспротивиться его своевольству не могла, боясь испачкать мукой.

— Я к качелям сбегаю, Зимава, — крикнула Чаруша, устав ждать, пока они освободятся.

— Пусти… — прошептала девушка. — Тесто надобно раскатывать.

Леший послушался. Зимава торопливо побежала к дому, прислушиваясь к бешено стучащему сердцу. Больше всего она боялась сейчас опять почувствовать себя счастливой, растаять в руках любимого и оказаться рабой цветка и собственноручно сотворенного проклятия. Но, кажется, обошлось. Наверное, спасло беспокойство за тесто.

Ворвавшись на кухню, девушка вцепилась в скалку, надавила им на тесто, принялась разгонять его от края до края припудренной мукой, овальной доски. Положила в будущий расстегай начинку, завернула, защепила края, перевела дух, открыла заслонку топки, задвинула туда поднос с уже расстоявшимися пирожками. Вернулась к столу, взялась за следующий кусок теста. И тут, как назло, к ней сзади подступил Лесослав, положил руки на бедра и стал медленно, очень нежно целовать шею и плечи, открытые легким сарафаном.

Она стиснула зубы, не позволяя себе испытать от этого хоть каплю удовольствия, всячески изгоняя малейшие признаки приязни, удовольствия, наслаждения…

Недолгая борьба имела обратные последствия — ее сопротивление сломалось разом, и горячая волна страсти хлынула сразу во все уголки тела, души и разума, сметя сразу все… Зимава развернулась, схватила мужа, начисто забыв про грязные руки, и тоже стала целовать, ластиться, говорить что-то радостное и доброе, совершенно не понимая, что. И она летела на его руках, и срывала одежды, и тонула в постели и любви, сливалась с лешим в единство плоти, сгорая, словно тонкий фитиль восковой свечи в жарком ярком пламени, отдавая себя и вбирая сладкое бешенство вулкана…

Потом они лежали, не в силах пошевелиться от слабости, а у нее на плече обжигающе вздрагивала сбившаяся на сторону ладанка. Зимава села, сжала ладанку в кулаке, лихорадочно ища выход из надвигающегося ужаса. Это длилось всего миг, а потом, не дожидаясь, когда душа матери из-за нее опять окажется в огне, девушка достала цветок и вставила в волосы.

В этот раз печь была холодной. Рядом лежала охапка хвороста, но топить ведьмину хибару Зимаве не хотелось. Она стянула с топчана колючую двойную циновку, вышла на улицу и села на пороге, бросив камышовую плетенку под ноги. И приготовилась ждать еще одну вечность.

— Зимава! Зимава, проснись!

— Что? — Девушка поднялась, рассеянно посмотрела по сторонам. Увидела упавший на пол цветок, торопливо подняла и спрятала в ладанку.

— Там Избор примчался. Сказывает, знахарка вернулась. Та самая, известная. Никто о том пока не ведает, самое время с Пленой к ней сходить, пусть осмотрит.

— Да, конечно… — Девушка быстро оделась, сбегала, одела Пленку, спустилась вниз, собрала корзинку с пирожками, мимоходом сунула один юному волхву. Тот, забыв поблагодарить, тут же вцепился зубами в угощение.

К святилищу они прошли через слободу, еще не успевшую толком проснуться — со дворов доносился шум, лай, голоса, блеянье, но на улицу никто пока не выходил. К знахарке тоже пробрались не через главные ворота, а обходной тропой.

— Баб Додола! — остановился волхв возле одной из землянок. — Баба Додола, это я, Избор.

— Чего-то ты припозднился, внучок. — Полог откинулся, наружу вышла крупнотелая и седая простоволосая старуха, одетая совсем странно: нижняя рубаха, под ней — связанная в крупную клетку шерстяная накидка, а сверху — еще одна рубаха, не застегнутая до конца, из-за чего и было видно исподнее белье. Впрочем, возраст и слава целительницы позволяли ей не особо заботиться тем, как она выглядит.

— Доброго вам дня, бабуся, — поклонились знахарке Зимава и Лесослав. — Вот, девицу недужную привели. На тебя вся надежда.

— А по виду кровь с молоком, — удивилась знахарка. — Иди ко мне, милая! Иди к бабушке, скажи, как зовут тебя, милая?

— Пленой ее родители назвали, — поторопилась ответить Зимава. — Сестра она мне.

— Ну, вот что ты будешь делать?! — всплеснула руками баба Додола. — Нечто вас я о том спрашиваю? Она должна ответить, сама. В общем, здесь ждите, сама разберусь. Ибо токмо советы под руку будете давать. А ты, внучок, заходи. Тебе сие учение в пользу.