Ника Ракитина - Радуга (Мой далекий берег)

Сольвега бежала, как в страшном сне. За то время, что она не приходила, пространства дома как будто разрослись: переплетались, словно узловатые сучья, путались комнаты и коридоры, кладовые и погреба; змеясь, вырастали лестницы, возносились к небу потолки, и ведьма обречена была бежать в их гулкой пустоте до конца времен. Потом Сольвега подумала, что, возможно, сам дом не вырос, а просто внутри изменилось время, и потому оказывается длиннее путь от двери к двери, и реже вспыхивают молнии за высокими окнами. Впрочем, она видела в темноте.

— Сёрен! — задыхаясь, с колотящимся сердцем позвала она несколько раз. — Сере-ен!!

Горохом заскакало между стенами эхо.

Сольвега рванула на себя двери чердака, и Сёрен пала ей на грудь, живая и целая, заливая слезами, по-детски всхлипывая, судорожно глотая слезы и вытирая кулаками глаза:

— Я хожу-хожу… а тут никого. Пусто. Страшно. Забери меня отсюда!

— Пойдем, пойдем, девочка, — Сольвега обняла ее, точно заслоняя собой от беды, повела к лестнице, уже надеясь, что все обойдется, сложится…

Хриплый смех Старой Луны осек ее на полушаге.

— Куда! — окрикнула старуха властно.

— Зеркало с тобой? — спросила Сольвега Сёрен хриплым шепотом. — Давай и беги, не оглядывайся.

Луна на Ущербе безумно хохотала, стоя наверху лестницы. Ее тяжелая, будто пивной котел, голова тряслась в такт этому смеху.

— Возьми и отвяжись!! — с гневом отчаянья Сольвега выставила перед собой зеркало. Точно надеялась, что Луна устрашится своего отражения. Блеснуло в полутьме ясное стекло.

Старуха поймала зеркало, оцарапав ведьме большой палец, покрутила, фыркая и пыхтя, как опытная старая ежиха, которой пробуют подсунуть дохлую мышь вместо живой. Кончиком заскорузлого пальца огладила серебряные вишенные цветы.

— Новое стекло…

Сольвега в растерянности оглянулась. Сёрен, которая и не думала убегать, потупилась, башмаком поскребла ступеньку. За стенами дома глухо заворочался гром и в лад ему тяжелым ударило в двери.

— Ушел Ястреб, — радостно сообщила старуха ни с того, ни с сего. — Хрен теперь догонишь. А Сашка кровью истечет.

Сёрен ахнула. Рванулась по ступенькам. Но была поймана не по-старчески сильной рукой:

— Куда! Тебя мне вместе с зеркальцем продали.

— Что?

— То, — Старая Луна обернулась к Сольвеге. — Не сказала еще? Побоялась? И верно… Знай девчонка заранее — в жизнь бы сюда не явилась. Ну, что ты ей наплела?

Сольвега заполыхала щеками, лбом и подбородком:

— Что покупателя нашла. На зеркало.

— А она, вместо чтоб сюда его нести, где шастала? С паутинником воевала?

Сольвега с Сёрен одинаково удивленно уставились друг на друга. Только во взгляде Сёрен сквозило еще, показалось ведьме, презрение. И, уж точно, страх. За Сашку.

— Отпусти, бабушка! — взмолилась девушка. — Отпусти на минутку! Мочи нет. Гляну, как он… он же мне…

— Брат? Или кто? — бабка усмехалась, не выпуская ее рукав. — А Лэти?

Сёрен жалобно вскрикнула. Словно два человека боролись в ней сейчас.

— Отпусти, — бросила Сольвега хмуро. — Я в твоей власти. И зеркало судьбы… вот. Делай со мной, как знаешь.

— Ты ее мне продала, — плюясь слюной, прошипела бабка. — С чего отпускать? Пусть за прялку идет!!

Теперь уж Сольвега вцепилась в Луну на Ущербе мертвой хваткой:

— Сама тебе рабыней буду… сдохну… следы целовать… ноги мыть…

Старуха приподняла седые брови:

— Не понимаю… одного хотела… перехотела… Тьфу.

Сёрен переводила с одной на другую дикий взгляд:

— Да хоть за прялку. Спаси! Что же вы… делите меня… а Сашка умирает.

Она дернулась, оборвала рукав и бросилась вниз по сходам, едва не ломая голову. Бабка засмеялась.

— Экие вы… грешите… жалеете… Сами в раздрыге, а за других решать беретесь. А все же есть в вас что-то… Ястреб ушел. И девок спас. Иди, дура! Иди, я не держу.

Сольвега окаменела в изумлении, глаза ее впервые за много дней наполнились слезами.

— Сын у тебя.

— Государыня… сбережет.

— Веришь? Она… я ж… мертвая… почти.

Солнечный зайчик от зеркальца: откуда бы в темноте? — мазнул по старческому лицу… высветил смену выражений и возрастов. Юный девичий лик… женщину в полной силе… обрамленные совиными перьями то ли лиловые, то ли синие древние глаза…

— Так как с Сёрен?

— Хочешь нарушить слово? Думаешь, обряд спасет?

— Я виновна. И ответ мой.

Глухо ударил в двери таран… или гром.

— И-эх! — взвизгнула старуха. — Храбры кромяне пошли. С бабами воевать. Ну, позабавимся.

И, словно молоденькая, намного опередив Сольвегу, сбежала по ступенькам. Взглядом поймала Андрея, волочащего сундук к выбитой из нижней петли входной двери, Сёрен, закрывшую собой Сашку… Ткнула зеркало судьбы в отверстие для гребня, обернув лицом к пляшущим за окнами молниям. Плюнув на пальцы, как нитку, ухватила отражение. Ударило так, что дом содрогнулся до корней. С визгом покатилась с лестницы Сольвега. Андрей упал на живот, въехав в угол сундука, окованный медью, потерял дыхание. Вцепившись в Сашку, заорала Сёрен. Замел по прихожей ветер пополам с дождем, трухой и брызгами стекла, смешались торжествующий рев опрокинувших двери стражников, рык грома, хохот Старой Луны и — над всем этим — ликующая песня охваченного синим огнем веретена.

50

Государыню разбудил мучительный голод. Ястреба рядом не было, только на подушке осталась вмятина от его головы.

Муж часто поднимался раньше нее и уходил по делу, и Бережка не встревожилась. Удивила ее скорее пустота кухни, когда она спустилась, сумка, брошенная посередине, да очахший в печи огонь. На лежаке завозился, хныкнул Микитка, сын Сольвеги. Сел, левым кулачком потирая глаза, а правым прижимая к себе большого тряпичного зайца. Смешно болтались заячьи уши.

— Что, Микита, заскучал? — государыня подняла и поставила суму на лавку. — А мы кашку сварим.

— Мама, ням! — четко выговорил малыш и залился смехом.

Берегиня подкинула в устье щепок, смешно надувая щеки, раздула угольки. Ладонями отерла с лица взлетевший пепел. Сполоснула руки. Насыпала крупы в горшок. Залила желтым с пенкою сливок молоком. Растолкла сахару. Перемешала и поставила горшок на огонь. И во всем, что Бережка делала, светилась легкая беспричинная радость, живущая в ней вот уже два дня и не думающая исчезать. Микитка чувствовал эту радость и мурлыкал в ответ, как котенок.

Каша сварилась быстро. Облизываясь от одного запаха, Бережка перебросила несколько полных ложек в миску, положила масло, кинула горсть переспелой малины. Налила себе и Микитке молока. Села на лежанку.