Window Dark - Время Красной Струны

— Без нас! — ахнул Колька.

— Не то чтобы разыскал, — пришлось признаться мне. — Просто там, за дверью, завалы. Хрен пройдёшь, в общем. Я потыкался, да вернулся.

— Значит, всё напрасно, — в словах сквозил не вопрос, а утверждение.

Я угрюмо промолчал.

— Надо в лагерь возвращаться, — жалобно протянула Инна.

— В лагерь? — удивился я.

— В лагерь, — подтвердила Инна. — Раз ничего не получилось.

— Вернёмся, — в моих словах разливалась радость. Молодец всё-таки эта Говоровская, с полуслова поняла.

— Накажут, — плаксиво предположил Сухой Паёк.

— Меня не накажут, — сказала Эрика. — Я в лагерь не поеду. Сразу домой. Лагерь — это до утра ждать. А я замёрзла, жуть!

— Тогда и я домой! — обрадовалась Инна.

— А мне нельзя, — вздохнул Колька. — Меня выдерут. Путёвка-то не бесплатная. Родичи потом полгода стонать будут, что меня из лагеря понесло, и куча денег на ветер вылетела. Я уж лучше как-нибудь в лагерь. Пусть накажут. Пусть без завтрака там оставят, без обеда и всё такое…

— Тогда и я в лагерь, — неожиданно сказал я. Вернее, почему неожиданно? Я мог со спокойной совестью возвращаться в свою пустую квартиру. Но тогда… Тогда я отсекал Эрику от своей жизни навсегда. Отсекал безвинно, потому что не нарушил правило, не стал спускаться в подвал. И тем не менее, Эрика ускользала, как последний осенний листок под порывами безжалостного ветра. Нет таких сил, которые могут удержать лето, не подпуская осень и близко к пышущей зеленью листве. Нет таких сил, чтобы Эрика осталась рядом. Хоть Эверест ей притащи!

Постойте, но я же не спускался в подвал!

— Ой, мальчики! — всполошилась Инна. — Как же вы в лагере? Когда там такое творится!

Я пожал плечами, стремясь, чтобы Эрика заметила. Свой жест я адресовал тем, кто покидает Родину в трудное для неё время, кто променял горькую соль отчизны на сахарные кристаллики чужбины, где жизнь спокойна и скучна, где никогда не случается ни печального, ни удивительного.

— Я тоже в лагерь, — сказала Говоровская, предано заглядывая мне в глаза. Не могу же я вас оставить.

Её взгляд красноречиво намекал, что в первую очередь она не может оставить естественно меня. Я быстро отвернулся в сторону Элиньяк. Эрика безмолвствовала. Постепенно молчание распространилось по всей округе. Край неба начал светлеть, до утра оставалось совсем немного. Вздохнув, я приземлился на скамейку. Рядом с Эрикой я сесть не рискнул. Втиснулся между Говоровской и Сухпаем. Холод не отступал и казался самым мерзким, что только бывает на свете. Холод заставлял меня позорно дрожать и притуплял в голове все сколько-нибудь стоящие мыслишки.

Чтобы не лязгать зубами, я погрузился в воспоминания. Почему-то вспомнился бедолага, влюбившийся в альпинистку. Это ж сколько силищи-то надо, чтобы своротить с места Эверест? Но как ему удалось?!!! Я представил себя, пытающегося оторвать от земли известнейший восьмитысячник. Потом представил сам восьмитысячник и себя рядом. Потом мне совсем ничего не захотелось представлять.

Тогда я вспомнил дискотеку. Жаркая темнота. Прямо, сауна. Пот так и льёт. Господи, ну кто бы перенёс меня туда прямо сейчас! Я даже увидел тёмную глубину, подрагивающие головы колышущейся толпы и сполохи цветомузыки на стенах. А потом Эрику. Не ту, которая безмолвно съёжилась в полуметре от меня. А зажигательно танцующую напротив счастливчика из тех, что понаглее. Как ненавидел я тогда всех, кто смел танцевать с Эрикой. Как ненавидел я сами дискотеки. Как мечтал, чтобы клуб разрушился, чтобы крыша обвалилась, а я, смело раскидывая глыбы сцементированных кирпичей и обрывки плюющихся сиреневыми брызгами проводов, пробился бы к центру завала и вытянул бы Эрику на свежий воздух. А потом мы бы сидели на пригорке и смотрели на солнце, медленно уползающие за чёрные верхушки леса.

Постойте, постойте, а не казалось ли мне тогда, что можно не дожидаться завала? Надо просто выйти и, разозлившись на весь мир, ухватить клуб за угол, а потом рвануть вверх, да опрокинуть его, как коробку из-под обуви. Не казалось ли, что мне вполне по силам. Просто встать, выйти и… Но я оставался в жаркой темноте, плавая в сладко-тоскливой боли. А если бы вышел? А если тот влюблённый тоже просто вышел? И своротил Эверест? А почему нет! Кто знает, на что мы способны, когда откидываем позволяющую плавать в сладости ничегонеделанья участь неудачника и берём судьбу в собственные руки.

Я даже согрелся. И, наконец, добрался до умных мыслей.

— Слушайте, — мои ноги спружинили, сбрасывая тело с сиденья. — Чего мы здесь сидим-то?! Пойдёмте ко мне. У меня квартира совершенно пустая. Там до утра и перекантуемся. Тепло гарантирую.

— Пойдём! — Инна смотрела на меня, как маленькая, едва не задохнувшаяся в дыму девочка смотрит на влезающего в окно пожарного.

— Во! — ухнул Колька. — Дела!

Но праздник так и не добрался до нашей улицы.

— Я домой, — тихо сказала Эрика. — Зачем дожидаться утра в чужой квартире, если можно отправиться к себе прямо сейчас.

Я смотрел на Эрику и чувствовал, что даже, если мои руки перевернут клуб и вытащат Эрику из обломков, солнце будет опускаться за горизонт без посторонних свидетелей на пригорке.

Я смотрел на Эрику и знал, что дело не в подвале.

Я смотрел на Эрику, надеясь, что можно ещё хоть что-то исправить. Что путеводная ниточка — в моих руках. Что ждёт она, когда я дёрну, меняя будущее, как хочется не Кубе, а как того желает Егор Ильич. Вот только как выбрать нужную из миллиона ниточек, за которыми стоят пустышки? Как? Кто может сказать? Я знаю, вы можете! Но вы далеко, а мне надо прямо сейчас.

— Эрика, — голос мой дрогнул, когда я первый раз назвал её по имени. — А почему ты не вернёшься в лагерь?

Ответ оказался до ужаса простой.

— Не хочу, — взглянула на меня Эрика. — Скучно там, Куба. Скучно и всё.

Вот так. Эрике просто скучно в тех местах, где есть я.

— А где ты живёшь? — предпринял я до безумия отчаянный шаг, сравнимый разве что с тем, когда шагаешь под дождь кипящей стали. — Я же даже не знаю твоего адреса.

— А стоит ли, Куба? — взгляд её удерживал смесь чувств непревзойдённой красотки, когда за ней тянется до смерти утомивший кавалер. — Стоит ли знать?

Парни так не смотрят. Так умеют смотреть только девчонки. Да и то не все. Только те, при виде которых твоё сердце начинает стучать горячо и печально.

Я смотрел на Эрику и понимал, что приключение закончилось. Флагштоки могли заполнять хоть каждый квадратный метр лагеря, это уже не остановит мою распадающуюся армию. Эрика разочаровалась. Она всё равно потеряна. Хоть я и не спускался в подвал. И вокруг меня будет крутиться большой и удивительный мир, в котором я никогда не услышу о красотке по имени Эрика Элиньяк. Когда-нибудь я привыкну. Но не забуду. С грядущего утра мне предстоит жить без неё. Но если мне всё равно придётся жить без Эрики, то уж лучше жить без неё, всё-таки совершив подвиг.