Neil Gaiman - Сыновья Ананси

– Вот это.

Толстый Чарли выпрямился. Отец смотрел на него со странным выражением, которое на лице любого другого Толстый Чарли счел бы гордостью.

– Покажи мне перо, – велел Ананси.

Толстый Чарли опустил руку в карман. Перо выглядело еще более мятым и растрепанным, чем раньше. Неодобрительно цокнув языком, отец посмотрел его на свет.

– Красивое, – сказал он. – Нельзя его было так обмусоливать. Она испорченное не возьмет.

Мистер Нанси провел рукой по перу, и оно снова расправилось. Но пожилой джентльмен снова нахмурился.

– Зачем стараться? Ты же только снова его испортишь.

Дыхнув на ногти, он потер их, полируя о куртку. Потом словно бы принял какое-то решение. Снял шляпу и заткнул перо за ленту на тулье.

– Вот, щегольская шляпа тебе не повредит. – Он надел шляпу на голову Толстого Чарли. – Тебе идет.

– Я не ношу шляп, папа, – вздохнул Толстый Чарли. – Она выглядит глупо, и я в ней выгляжу полным идиотом. Почему ты всегда стараешься вогнать меня в краску?

В сгущающихся сумерках старик посмотрел на сына.

– Думаешь, я стал бы тебе лгать? Чтобы носить шляпу, сынок, нужно настроение, нужен подход, ни больше ни меньше. А в тебе это есть. Думаешь, я бы сказал, что тебе идет, если она была бы тебе не к лицу? Ты сама элегантность. Не веришь?

– Не особенно.

– Взгляни, – сказал отец и указал за перила моста.

Вода под ними блестела неподвижная и гладкая как зеркало, и человек в новой зеленой шляпе, посмотревший оттуда на Толстого Чарли, действительно был сама элегантность.

Он поднял глаза, чтобы признаться отцу, что ошибался, но старик уже исчез.

Толстый Чарли шагнул с моста в сумерки.

– Так. Я хочу знать, куда он подевался? Куда пропал? Что вы с ним сделали?

– Я-то ничего не делала, – вздохнула миссис Хигглер. – Господи, дитя! В прошлый раз все было иначе.

– Его словно бы лазерным лучом вернули на корабль-матку, – сказал Бенджамин. – Круто. Спецэффекты реальности.

– Сейчас же верните его назад! – яростно выпалила Дейзи. – Немедленно!

– Я даже не знаю, где он, – ответила миссис Хигглер. – И не я его туда послала. А он сам отправился.

– И вообще, – вмешалась Кларисса, – что, если он отправился делать что нужно, а мы заставим его вернуться? Можем все испортить.

– Вот именно, – поддакнул Бенджамин. – Все равно что вытащить разведывательную экспедицию в момент высадки на чужую планету.

Подумав, Дейзи раздраженно признала, что это звучит разумно – как минимум настолько разумно, насколько вообще что-то за последние несколько дней казалось логичным или здравым.

– Если мы закончили, – сказала Кларисса, – мне, наверное, надо возвращаться в ресторан. Присмотреть, чтобы все как следует прибрали.

– У нас тут вроде все, – согласилась, отхлебнув кофе, миссис Хигглер.

– Прошу прошения. – Дейзи с силой хлопнула ладонью по столу. – У нас тут убийца ходит на свободе! А теперь еще и Толстого Чарли унесло на «корабль-манку».

– На корабль-матку, – поправил ее Бенджамин.

Миссис Хигглер моргнула.

– Действительно, нам следует что-то предпринять. Что ты предлагаешь?

– Не знаю, – призналась Дейзи. – Убивать время, наверное.

Взяв «Уильямстаунский курьер», который читала миссис Хигглер, она начала перелистывать страницы.

Заметка о пропавших туристках, женщинах, которые не вернулись на свой лайнер, нашлась на третьей странице. «Поэтому подослали мне тех двух, да? Ту парочку в доме? – произнес у нее в голове голос Грэхема Хорикса. – Вы думали, я поверю, что они действительно поехали в круиз?»

В конце концов Дейзи была полицейской, а это ничем не вытравить.

– Найдите мне телефон, – велела она.

– Кому ты собираешься звонить?

– Думаю, начнем с министра по туризму и шефа полиции, а там посмотрим.

Алое солнце, сжимаясь, уходило за горизонт. На острове, в том месте, где существует четкая линия между днем и ночью, Паук смотрел, как море поглощает красный апельсин солнца. Не будь он Пауком, то отчаялся бы. У него ведь были только камни и шест.

Он жалел, что нет костра, и спрашивал себя, поможет ли ему луна. Когда она взойдет, у него, вероятно, будет шанс.

Солнце село, пропал последний мазок красного на темной воде. Наступила ночь.

– Сын Ананси, – сказал голос из темноты. – Скоро, очень скоро я буду кормиться. Ты не узнаешь, что я здесь, пока не почувствуешь мое дыхание у себя на загривке. Я стоял над тобой, когда тебя привязали для меня к шесту, и прямо тогда мог перекусить тебе шею, но передумал. Убить тебя спящего не доставило бы мне удовольствия. Я хочу, чтобы ты чувствовал свою смерть. Я хочу, чтобы ты знал, почему я лишил тебя жизни.

Паук бросил камень туда, откуда, как ему казалось, исходил голос, – судя по звуку, он безобидно упал в кусты.

– У тебя есть пальцы, – продолжал голос, – но у меня есть когти, много острее ножей. У тебя – две ноги, а у меня – четыре, которые никогда не устают, и бежать я могу в десять раз быстрее, чем ты станешь улепетывать. Ты способен жевать мясо, если его размягчить и лишить вкуса на огне, ведь у тебя мелкие обезьяньи зубки, которые годятся только на то, чтобы жевать мягкие фрукты и ползучих зверьков. А мои клыки кромсают и рвут живую плоть, отдирают ее с костей, и я могу глотать ее, пока соки жизни еще бьют фонтаном в небо.

Тут Паук издал звук, какой можно издать и не имея языка, одними губами. Это было «хм» пренебрежения. «Возможно, ты и впрямь таков, как утверждаешь, Тигр, – говорило это «хм», – но что с того? Все сущие истории принадлежат Ананси. А о тебе в них ничего не рассказывается».

Из темноты раздался рев. Рев ярости и обманутых ожиданий.

Паук начал напевать без слов мелодию «Рэгги про тигра»: это была очень старая песня, которой хорошо дразнить диких зверей. «Держите того тигра. Где этот тигр?» – пелось в ней.

Когда из темноты снова раздался голос, он прозвучал ближе:

– Твоя женщина у меня, сын Ананси. Когда я покончу с тобой, я разорву ее на куски. Мясо у нее будет послаще твоего.

Паук издал переходящий в смешок «хм», так люди хмыкают, когда знают, что им лгут.

– Ее зовут Рози.

Из горла Паука вырвался невольный стон. В темноте кто-то рассмеялся.

– А что до глаз, – сказал голос. – Твои глаза видят только очевидное, при ярком свете, если тебе повезет. А у моего народа – глаза такие, что видят, как встают дыбом волоски у тебя на руках, когда я с тобой разговариваю, видят ужас у тебя на лице – и все это под покровом ночи. Бойся меня, сын Ананси, и если у тебя есть прощальная молитва, произнеси ее сейчас.

Молитв у Паука не было, зато имелись камни, и он умел их бросать. Может, ему повезет и камень нанесет хоть какой-то урон в темноте. Паук знал, что такое было бы чудом, но ведь он всю жизнь полагался на чудеса.