Андрей Раевский - Начало Игры

— Что это? — спросила Ламисса, изо всех сил стараясь сконцентрировать волю.

— Это лучший из земных напитков, — зазвучал тяжёлым эхом, будто откуда-то сверху, голос Тимафта, — это отвар из гриба «нурт». Брага поэзии… разговор с богами и духами… неземное вдохновение…

Слова доходили до сознания Ламиссы глухими обрывками, теряясь и угасая в вязком мерцающем пространстве. А затем наступила полная темнота.

Глава 29

Гембра начинала не на шутку беспокоиться. Этот учтивый альбинос сразу ей не понравился. А предчувствия редко её обманывали. Она уже неоднократно ловила себя на том, что её отношение к Ламиссе представляло собой необъяснимо странный сплав. С одной стороны, Гембра продолжала видеть в ней соперницу, и никакая сила не заставила бы её вычеркнуть это из своего сердца, с другой же стороны, она кое в чём ей завидовала, хотя ум и образованность Ламиссы вызывали у неё как уважение, так и некоторую настороженность. Но противостоять обаянию её доброго, мягкого и в то же время сильного характера она не могла, чувствуя, к тому же, как более опытная в походных делах, постоянную ответственность за свою безобидную и доверчивую подругу.

— А где твоя прекрасная спутница? — вопрос вернувшегося после некоторого отсутствия соседа по столу, купца Рагимальта вывел Гембру из тревожной задумчивости.

— Да вот, ушла тут с одним… Весь такой белый…

— Тимафт — , подсказал купец. — Знаю я его… Давно ушла?

— Да пора бы уж и назад.

— Зря она с ним пошла. Очень зря. Знаю я эту компанию… Надо тебе её вытаскивать. С другого входа, в саду домик с колоннами. Вон там, поняла? Только хозяину не говори ничего… А я с тобой пойти не могу — заметно будет. Знают меня тут все…

Гембра не торопясь встала и подчёркнуто беззаботной походкой пошла к выходу, решив не подключать к делу товарищей-охранников,, шумно пировавших в другом конце зала.

Ламисса открыла глаза и увидела затейливую плетёнку орнамента на невысоком потолке. Оглядевшись, она обнаружила, что лежит на широкой каменной плите посреди большой ярко освещённой пустой комнаты. В голове продолжало шуметь и нестерпимо хотелось пить. Слегка пошатываясь, она встала и направилась к двери, которая, как и следовало ожидать, оказалась запертой. Не желая примириться со своим полубеспомощным состоянием, она, пытаясь стряхнуть с себя болезненное опьянение, стала рассматривать росписи, занимавшие всю поверхность стен. Фрески были необычны. Таких Ламисса ещё не видела. Особое внимание привлекла сцена, где духи с остроконечными головами катили среди голых безжизненных скал коляску Млавинка — хозяина вещих снов и повелителя лунных демонов. Роспись была исполнена в полупрозрачной серо-песочной гамме, фигуры персонажей были тщательно прорисованы во всех деталях изящными тонкими линиями и лишь слегка подцвечены бледными светящимися красками. Эти скупые тускло мерцающие пятна чистых цветов — бело-лимонного, светло-голубого и тёмно зелёного — полупроявленной плотью сгущались при вглядывании в них, словно обманчивой вуалью прикрывая фантомное серо-золотистое пространство. Сцена затягивала, заставляя вглядываться в каждую деталь, завораживая своей необычной правдоподобностью. Казалось, художник не вообразил, а доподлинно увидел шествие свиты Млавинка. Страшные духи с длинными и когтистыми звериными пальцами, заострёнными шишковатыми головами и огромными зубастыми ртами имели разные, с портретной, с позволенья сказать, точностью изображённые лица. Узорчатое, филигранно прорисованное убранство повозки сливалось с шитьём расписного кафтана седока в единую вязь мельчайших бисерных форм. Взгляд Ламиссы провалился в распутывание этой игры линий, почти не заметив, как стены комнаты раздвинулись и растворились, изображение расползлось, надвинулось и ожило. Повозка Млавинка действительно ехала на своих маленьких резных колёсиках. Кусок тусклого буро-зелёного неба вклинился между острыми рёбрами обломков скал. Из-за одного из них выглянула голова ещё одного духа с огромными заострёнными ушами. И без того широченный рот растянулся в ехидной улыбке. Сверкнули белки больших, уродливо близко посаженных глаз. А те, что катили повозку, шагали медленно и плавно, но взгляд почему-то беспокойно метался по трепещущим, несмотря на отсутствие ветра, лентам, по длинным рукояткам мечей, по густым складкам одежд. Ламисса шла навстречу повозке, чувствуя пьянящий аромат разряженного воздуха и упругий укатанный песок под ногами.

Млавинк повернул к ней голову, слегка тряхнув бородой, будто сотканной из тысяч отдельных серо песочных нитей. Щёлкнули алмазные чётки в длиннопалой руке. Тяжёлые веки приподнялись, и тяжёлый затуманенный взгляд приковал Ламиссу к месту. Вспыхнули тёмно-вишнёвые зрачки и снова щёлкнули чётки. А рядом уже стоял Тимафт, его брат и другие члены странной компании. Они что-то говорили, но их слова не доходили до сознания Ламиссы. Она была парализована немигающим взглядом вишнёвых зрачков. Раз… два… три — бессмысленно отдавался эхом в мозгу отсчёт щелчков чёток. Кто-то подал ей широкую миску, и она, не задумываясь, отпила из неё. Питьё было густым и немного приторным, но жажда немного отступила. Все остальные тоже по очереди отпили по несколько глотков.

Вперёд выступил маленький кругленький старичок в ветхом синем плаще с седой растрёпанной бородой и редкими зубами.

— Позволь начать, великий! — припал он к краю одежды лунного повелителя, взмахнув фигурным бронзовым жезлом.

Большая, в трёхъярусной шапке голова Млавинка качнулась в едва заметном кивке.

— Снизойдите, лунные силы, на нас! — воодушевлённо начал декламировать старик.

— Снизойдите, лунные силы, на нас! — хором повторили все остальные.

— Из семени лунного бога растёт чудесный гриб. И в полнолуние созревает чудесный гриб! — продолжал вещать старик шепелявым голосом. — Созревает, созревает и неземную силу набирает! Свободу от земных оков дарует гриб Млавинка нурт! Тягость печалей, памяти бремя и все заботы мира прочь отступают от силы лунного гриба. Дар прорицания, дар поэзии и дар музыки — всё, что дано луной и отнято землёй, да пробудит лунный гриб! Слава Млавинку!

— Слава Млавинку! — подхватили все.

— Вкусила ты нурта отвар чудоносный, — обратился старик к Ламиссе, — теперь же вкусила ты с нами кровь растерзанного поэта, и в Лунное Братство дорога почти открыта тебе. Смотри же и слушай. Слава Млавинку!

— Слава Млавинку! — бессознательно прошептали губы Ламиссы в такт общему восклицанию. Страшные головы духов одобрительно закивали, и зубастые рты растянулись в улыбках.