Питер Дэвид - Долгая ночь Примы Центавра

- Ваше Величество, я, в самом деле, вынужден настаивать… - начал он.

- Ох, ты вынужден? - сказал Лондо, резко обернувшись. - И на чем именно ты смеешь настаивать?

- Позвольте мне отвести вас назад во дворец, там вы будете в безопасности…

Но тут они услышали девичьи крики:

- Пустите меня! Пустите меня, уроды! И их не трогайте, они тут не при чем!

- Да это же детский голос, - сказал Лондо, глядя на Дурлу с откровенным презрением. - Ты что, хочешь сказать, что по пути во дворец меня должен охранять эскорт вооруженных гвардейцев только для того, чтобы я мог избежать гнева маленькой девочки?

Похоже, Дурла собирался что-то возразить, но, очевидно, вовремя осознал, что ничего убедительного сказать все равно не сможет.

- Нет, Ваше Величество, конечно, нет.

- Хорошо. Потому что я определенно не хотел бы думать, что ты подвергаешь сомнению мою храбрость.

На это раз Дурла отреагировал мгновенно.

- У меня и в мыслях подобного быть не могло, Ваше Величество.

- Хорошо. Надеюсь, теперь мы понимаем друг друга.

- Да, Ваше Величество.

- Что ж, тогда… я хотел бы узнать, с кем мы имеем дело, - сказал Лондо и указал жестом в сторону скопления фигур впереди.

Дурла кивнул и отправился получить отчет о происшедшем у гвардейцев, схвативших «злоумышленника». Выражение его лица менялось по мере того, как он выслушивал доклад, и когда он вернулся к Лондо, то был явно в замешательстве.

- Вы правы, Ваше Величество. Это юная девица, не больше пятнадцати лет от роду.

- Есть с ней еще кто-нибудь?

- Да, Ваше Величество. Семья… вернее то, что от нее осталось. Они соорудили там себе что-то вроде убежища из подручных материалов. Они заявляют, что приютили девушку, потому что она скиталась по улицам, и им стало её жалко.

- Понятно.

- Да, и они выглядят несколько… сердитыми… Они считают, что девица подставила их, поскольку теперь на них может обрушиться гнев императора.

- В самом деле? Тогда скажите им, что мой гнев сегодня еще не успел войти в полную силу, несмотря на несвоевременные провокации, - сказал Лондо, осторожно коснувшись ссадины на своей голове. Там уже выросла большая шишка. - Хотя, нет, лучше я скажу им сам.

- Но это может быть уловка, Ваше Величество, - предупредил Дурла. - Некая ловушка.

- Будь это так, Дурла, они приготовили бы для меня бластер или что-нибудь помощнее, - сказал Лондо, положив руку на плечо капитану. - И я нисколько не сомневаюсь, что ты бросился бы на выстрел и прикрыл меня своим собственным телом, и умер с молитвой о своем возлюбленном императоре на устах, не так ли?

Дурлу, похоже, не привела в смущение такая сентенция.

- Для меня было бы великой честью, Ваше Величество, сослужить для вас такую службу.

- Тогда будем вместе надеяться, что такая возможность сейчас представится, - сказал Лондо.

По-прежнему обнимая Дурлу за плечи, Лондо подошел к гвардейцам, окружавшим нападавшего. Они не решались пропустить Лондо в круг, но едва Дурла подал им молчаливый знак, тут же расступились. Почему-то это вызвало крайнее раздражение Лондо. Он ведь император. Но какой от этого толк, если даже гвардейцы не торопятся исполнять его пожелания, пока не получат соответствующий приказ от своего капитана?

Впрочем, в конце концов гвардейцы все-таки расступились, и Лондо оказался лицом к лицу с ранами и болью Примы Центавра.

Перед ним, под сделанным из подручных материалов навесом, стояла центаврианская семья. Отец с низко подстриженным волосяным гребнем, и молодая мать, с длинным, по традиционной моде, хвостом волос. Такая прическа требовала ухода, её, волосы, произрастая пучком на лысой в основном голове, выглядели неопрятно и неряшливо.

Вместе со взрослыми стояли трое детей, два мальчика и девочка, почти погодки, лет двенадцати - пятнадцати. Даже если бы Лондо и не знал уже, кто из юнцов решил попрактиковаться в метании, используя его в качестве мишени, он смог бы это отгадать с первого взгляда. Мальчики, как и их родители, глядели в землю, опасаясь не то что камень, но даже взгляд бросить в лицо своему императору. Отец - отец, единственный из всех! - дрожал от страха. Отличный пример центаврианского мужества, нечего сказать.

Но девочка… Она не отвела глаз и не съежилась от страха при приближении Лондо. Горделиво выпрямившись, она смело и дерзко смотрела ему прямо в глаза. Девочка выглядела исхудавшей, выпиравшие скулы и пухлые губки несколько портили ее черты. На губах виднелась свежая кровь.

- Тебя кто-то ударил? - строго спросил Лондо, и, не дожидаясь ответа, повернулся к гвардейцам: - Кто это сделал?

- Я, Ваше Величество, - сказал один из гвардейцев и сделал шаг вперед. - Она сопротивлялась, и я…

- Пошел вон, - приказал Лондо без колебаний. - Если ты не можешь справиться с одним-единственным ребенком, не прибегая к грубой силе, тебе не может быть места в свите императора. И не смей смотреть на Дурлу! - крикнул он, чувствуя, как вскипает в нем гнев. - Пока еще я здесь властвую, а не капитан моих гвардейцев. И я говорю, что ты уволен. Немедленно уходи.

Гвардеец неловко поклонился императору и поспешно зашагал прочь. Лондо вновь повернулся к девочке и не обнаружил ничего, кроме презрения, на ее лице.

- Ты не одобряешь моих действий? - удивился он.

Лондо рассчитывал, что вопрос останется риторическим, но ответ последовал незамедлительно:

- Ты уволил одного гвардейца и теперь мнишь себя защитником народа? Не смеши меня.

- Неслыханная дерзость! - вскричал Дурла с такой яростью, будто оскорбили его, а не императора. - Ваше Величество, пожалуйста, разрешите мне…

Но Лондо поднял руку, призывая его к спокойствию, и посмотрел на девочку уже более пристальным и заинтересованным взглядом.

- Я ведь видел тебя раньше? Не так ли?

Девочка молчала.

- Отвечай своему императору! - рявкнул Дурла, и на сей раз Лондо не возражал. Одно дело юношеская дерзость - терпимость к ней, безусловно, следует считать добродетелью. Но если император задает тебе вопрос, то, Великий Создатель, ты либо отвечаешь на этот вопрос, либо отвечаешь за последствия своего неповиновения.

К счастью, девочке хватило здравого смысла, чтобы почувствовать границы дозволенного.

- В прошлом… мы уже виделись пару раз, во дворце, во время официальных церемоний, - и, поскольку Лондо, по-видимому, по-прежнему не узнавал ее, добавила: - Моей матерью была леди Целес, а отцом… лорд Антоно Рефа.

Это имя обрушилось на Лондо, как удар кузнечного молота. Лорд Рефа, некогда его союзник, мастер политических интриг, которые в конце концов обернулись для Лондо утратой всего, что было ему дорого в жизни. (12)