Макс Фрай - ПрозаК

"Штуки" кончились, и сей летающий цирк вынужден был оседлать «Ласточек». Истребители доставали их нечасто, да и зенитки оказались не очень эффективны. Но огромное количество самолетов разбивалось безо всякого боя — на взлете и позже.

Неудачи преследовали смертников, и в конце концов это невезенье перекинулось даже на инструкторов. Сначала у герра оберста во время тренировочного полета на «Ме-262Ц» заглохли оба двигателя и он оставил машину (пилот растерялся и погиб вместе с самолетом). А затем, в конце ноября, Эрнст Бах разбился при посадке. Его «Фокке-Вульф» развалился чуть не в хлам, но сам он выжил. Сломал обе ноги и получил сотрясение мозга.

Всю зиму продолжалась битва за Венгрию. Большевики ожесточенно лезли на позиции венгров, а венгры (под командованием немецких офицеров) ожесточенно их защищали. Всю зиму смертники вылетали в бой. Новые самолеты перестали поступать, и новых людей тоже не было, так что к началу февраля в «Фениксах» осталось лишь семнадцать смертников, трое инструкторов (один из них инвалид), несколько человек обслуги и восемнадцать «мессеров» — о техническом состоянии которых лучше не упоминать.

А тринадцатого февраля Будапешт был взят. (Тринадцатое. Несчастливое число. Венгрия была потеряна. Ровно через три месяца, тринадцатого мая сорок пятого года, капитулирует Германия. Но тогда никто еще — даже большевики — не ожидал, что война закончится так скоро.)

И в этот же день, тринадцатого февраля, в пять часов утра, в кабинет генерала Гофмана явился человек важного вида и функции. Гофман, сморщенный, бесформенный, сидел за столом и слушал. А визитер расхаживал перед ним и вещал самым ласковым тоном:

— Знаете, Вальтер, я долго ждал этого дня.

Links.

— Вы выбросили на ветер миллионы — и это только в технике. А ведь вы еще и уничтожили самый цвет наших летных кадров! И зачем? Эффект — тьфу, ничтожен. Он равен нулю, и все! Ухо от селедки.

Rechts.

— Вы понимаете, Вальтер, что это значит?

Links.

— Ну как, Вальтер, при вас ли ваш "вальтер"? — и Августин (а точнее — Герман) рассмеялся, как дитя. — Если нет — я одолжу вам свой.

И он действительно вытащил из кобуры пистолет и с легким стуком положил его перед Гофманом.

После чего, как говорится, "произошла безобразная сцена" со стрельбой и беготней; в результате всего этого генерал Вальтер Гофман перешел в состояние, несовместимое с дальнейшим пребыванием в материальном теле. Число убитых и раненых в точности не сообщалось.

В это самое время на офицерском собрании «Фениксов» оберста Хеншеля била очередная истерика.

— Это черт знает что! Небоевые потери чудовищны! Они разбиваются на взлете, у них глохнут двигатели, они взрываются ни с того, ни с сего! Что они нам посылают? Что за дерьмо?

— Герр оберст, — кашлянул гауптман Бах, — но ведь в этом нет ничего удивительного… нам поставляют отработавшие свое опытные модели…

— Постойте, Эрнст, это тут ни при чем, — сказал вдруг Шандор. — Полковник, я саботировал все эти самолеты.

Хеншель подавился воздухом.

— Вы что?! Что вы делали?! Шандор, я правильно вас понимаю?!.

— Я саботировал самолеты. Знаете, гаечку открутить, тягу подпилить, и все такое, герр оберст…

— Капитан Дебречени! Это что, какая-то глупая шутка?! Вы что, с ума сошли?

— Я не шучу, полковник. Я портил самолеты, сознательно, с умыслом, в здравом рассудке.

— Герман, постойте! — крикнул Бах, увидя, что Хеншель наливается дурной кровью. — Это какой-то бред, этого не может быть! Он не отдает себе отчета…

— Заткнитесь, Эрнст, — коротко уронил Шандор.

Хеншель шумно выдохнул и повернулся к стоявшему у двери лейтенантику:

— На гауптвахту его!

— Герр оберст, у нас нет гауптвахты!

— Мне насрать! Заприте его где-нибудь и поставьте стражу!

Шандора увели (точнее, он ушел вместе с конвоирами из числа смертников). Хеншель шумно лакал из стакана коньяк.

— Бах, вы что-нибудь понимаете? — из уголка рта у Хеншеля вытекала янтарная струйка.

— Пожалуй.

— Он это серьезно?

— Допускаю.

— Тогда нам следует его расстрелять, — сказал герр оберст, отирая лоб.

— Помилуйте, да ведь нет доказательств…

— А признание?!

— Бог мой, ну и что? А даже если он действительно это делал — ну и что?! Вы собираетесь казнить смертника? Это просто смешно…

— Он не смертник, он инструктор! И вообще, что за чушь вы несете, это же война! Он предал Рейх!

— Герр оберст, здесь уже нет никакого Рейха и нет никакой войны. Здесь остались мы с вами, эти самолеты, голос в телефонной трубке да еще долг.

— Долг, долг перед Рейхом!

— Долг перед самим собой, Герман.

Они замолчали.

— А ведь вас я тоже расстреляю, Эрнст, — спокойно сказал Хеншель. — Вместе с этим Шандором расстреляю.

— Только это нам и осталось, Герман. Так или иначе.

Вернувшиеся конвоиры увели и Эрнста.

Через полчаса, на плацу (это был участок земной поверхности, мало чем отличавшийся от всех прочих), состоялось последнее построение "Фениксов Гофмана".

Хеншель, необыкновенно спокойный, сообщил:

— Мы отправляемся в последний вылет. Мною получен приказ атаковать войска большевиков на территории Будапешта. Взлетаем, как только рассветет. В бой пойдете вы все, за исключением Гочека. И конечно, за исключением гауптмана Баха и капитана Дебречени. Которые немедленно будут расстреляны за измену Рейху. Это все. Можете остаться и наблюдать казнь, а затем до рассвета вы свободны.

У них был только один пистолет на всех — личное оружие самого Хеншеля.

— Герман, по-моему у вас сточен боек, — сказал Эрнст.

Оберст Герман Хеншель целился в Шандора и раз за разом спускал курок. Пистолет производил сухие щелчки, но стрелять отказывался.

— Дерьмо… А вам везет, Шандор, — лицо герра оберста посерело от гнева, — подлецам всегда везет.

— Герр оберст, — робко спросил лейтенантик, — может быть нам их задушить или прирезать?

— Руки марать о такую мразь, — Хеншель скривился. — Живите, сволочи. Надеюсь, иваны не расстреляют вас, а засадят в свои концлагеря, чтоб вы там гнили заживо.

— Герман, я бы хотел… — начал капитан.

— Заткнитесь, гауптман! Даже и не рассчитывайте! Мы полетим без вас!

Когда все разошлись, Эрнст сказал Шандору:

— Некрасиво, Шандор. Попросту некрасиво.

Они посидели на промерзшей земле с четверть часа и пошли в барак.

Рассвело. Все было готову к последнему вылету.

— По машинам! Эрик, возьмите Z014! Келлер, бросайте свою развалюху, Z017 Гочека теперь ваша!

Карел Гочек стоял у машины оберста и невнятно клянчил. От него несло сивухой.